Белозерова до Бумстроя несколько раз избирали членом партбюро на строительстве лесовозных дорог, где, помнил он, при составлении докладов придерживались иного принципа. Даже если дела шли хорошо, главное внимание уделялось недостаткам и вину за них партбюро брало на себя, а когда говорилось о достижениях, то они ставились в заслугу всему коллективу. Если секретарь в докладе слишком уж нажимал на достижения, в прениях его поправляли: нельзя воспитывать в людях самоуспокоенность, некритичность. Здесь, в тресте, было иначе. Белозеров, слушая доклады Чернакова, всегда испытывал неясное беспокойство. И сейчас он даже по сторонам оглянулся, проверяя, нет ли такого же беспокойства у других.
Лицо Корчемахи выражало дремотную скуку. Белозеров перевел взгляд на Рашова. Секретарь горкома хмурился, быстро писал что-то в блокноте не отрываясь. «Он, наверное, скажет об этом, — подумал Белозеров, — нельзя же так, в самом деле!»
Прения протекали вяло. Председательствовавший, заместитель управляющего по кадрам, розовощекий бритоголовый Гронский, улыбаясь, объявил, что желающих выступать очень мало, и призвал записываться. Первым, как и предсказывал Корчемаха, на трибуну вышел секретарь парторганизации комбината подсобных предприятий. Он монотонно проговорил свои десять минут, заняв половину из них рассказом о том, каких успехов добился комбинат, после этого начал перечислять недостающие профили арматурного металла, марки цемента, оборудования, а вывод сделал такой, что партком несколько улучшил свою работу.
— Слыхали, Алексей Алексеевич? Партком несколько улучшил работу, — повторил шепотом Корчемаха. — Я работаю на стройке пять лет и на всех собраниях слышу, что партком улучшил свою работу. Если взять пять раз по несколько, должно получиться совсем хорошо. Но, по-моему, работа парткома остается такой же посредственной, как и пять лет назад. Вы будете возражать?
— Я не знаю, как было пять лет назад, — ответил Белозеров. В душе у него зрело тягостное чувства, которое не позволяло иронически относиться к происходящему.
Как только был назван новый оратор, мастер дорожного участка Крохин, зал оживился.
— Испытанный боец трибуны, — сказал сидевший позади Белозерова Осьмирко, и все, кто его слышал, засмеялись.
Крохин, сверкая голенищами сапог, прошел по проходу к сцене. Белозеров вспомнил, как однажды оказался в кабинете Шанина вместе с Крохиным, который пробился на прием без очереди. Управляющий ему первому сказал нетерпеливо-любезно: «Пожалуйста!» Крохин вытянулся, руки по швам: «Лев Георгиевич, я зашел узнать, не будет ли каких распоряжений?» При этом у него, будто смазанное, лоснилось в масленой улыбке круглое лицо, улыбалась лысина, и даже хромовые сапоги, казалось, сияли радостным желанием угодить Шанину. Это было настолько неуместно и неприлично, что у Шанина на лице скользнула тень недовольства. «Если будут распоряжения, вас разыщут», — холодно сказал управляющий. Крохин, словно холодность Шанина относилась не к нему, пристукнул каблуками: «Есть, Лев Георгиевич!» — и вышел из кабинета молодецким шагом.
Что хотел сказать Крохин с трибуны, Белозеров понять не мог.
— Несмотря ни на что и благодаря того, что мы работаем под руководством Льва Георгиевича, трудящиеся женщины дорожно-эксплуатационного коллектива обещают, а также заверяют в моем лице, — говорил Крохин, — что ни одна ухаба на дороге не будет мешать ездить и возить грузы для стройки. Вычистим всех при помощи того могучего количества техники, какое дала нам наша родная партия и правительство...
— Могучий коллектив — двадцать беременных баб, — прокомментировал Корчемаха.
Как только истекли установленные десять минут, с разных концов зала раздалось:
— Регламент!
Крохин недоуменно посмотрел в зал, просительно улыбнулся в президиум:
— Еще две минуты — закончить...
— Хва-а-тит!
— Да-а-ть! — заглушая голоса, плачущим голосом выкрикнул Корчемаха.
Гронский постучал карандашом о графин.
— Ставлю на голосование. Товарищ Крохин просит две минуты. Кто «за», прошу голосовать. Один Корчемаха. Против? Все, кроме Корчемахи. Товарищ Крохин, освободи трибуну.
— Не дают послушать умного человека, — громко проплакал Корчемаха.
Кто-то в задних рядах приглушенно захихикал.
— И зачем лезет выступать? — с досадой сказал Осьмирко.
— Взял бы да выступил сам, — посоветовал Корчемаха.
— А что толку? Если мне что нужно, я пойду к Шанину, он без речей решит...
— Выступать у нас — не простая штука, — проговорил Корчемаха. — Будешь расшаркиваться, как Крохин, скажут: подхалим. А покритикуешь — всяко может кончиться. Зачем искать неприятности?
— Ну, этого-то я не боюсь, — ответил Осьмирко, задетый за живое. — Не знаю как ты, а я не боюсь.
— А я боюсь, — сказал Корчемаха. — Неприятности жизнь сокращают, наукой доказано.
После четырех выступлений Гронский возвестил:
— Записавшиеся все. Кто следующий? Осьмирко?
— Не готовился.
— Корчемаха?
— Не собирался.
