— Не расцените мое решение как неверие в вашу способность разобраться в ситуации, но прежде чем доложить правительству о том, что мы не дадим целлюлозу, я попрошу выехать в Сухой Бор Тунгусова. Пусть начальник главка еще раз взвесит возможности ускорения пуска комбината, у него больше опыта, он лучше знает Шанина. Дело слишком серьезное, вы должны меня понять, Валерий Изосимович.
— Я понимаю, Степан Петрович, — спокойно сказал Рашов. — Когда его ждать?
— Тунгусов сейчас в Усть-Полье, там очень сложно, — ответил Рудалев. — Бумстрой в июне выполнил план на девяносто девять процентов — плохо. А Усть-Полье — всего на шестьдесят, то есть и того хуже.
Рудалев надолго замолчал. Рашов подумал, что для него сухоборская целлюлоза, может быть, не столь важна, как нефтехимия Усть-Полья, и кто знает, нет ли у первого секретаря обкома еще каких-то забот, перед которыми меркнет тревога и за Усть-Полье. Ибо на первом секретаре лежит ответственность за развитие огромного края, именуемого Североградской областью.
— Через одну-две недели Лука Кондратьевич вернется и сразу же поедет к вам, — ответил наконец Рудалев на вопрос Рашова.
О разговоре в обкоме Рашов подробно рассказал секретарям горкома. Все вместе попереживали: упрек первого секретаря обкома — дело необыденное. Обменялись мнениями о том, как все-таки быть с Волынкиным. Третий секретарь Уторова, медлительная женщина с тяжеловатым лицом, считала, что его следует немедленно освободить. Она ведала в горкоме кадровыми вопросами и вносила перед прошлой профсоюзной конференцией в тресте предложение о замене Волынкина. Рашов, тогда второй секретарь, поддержал ее, но первый с нею не согласился, и дело до конца довести не удалось. Уторова чувствовала себя виноватой перед Рашовым и уязвленной.
— Даже предлог искать не надо, за что ни возьмись — все плохо! — напористо говорила она. — Давайте поставим отчет о соревновании и снимем. Нечего церемониться!
— Пригласите его ко мне, — негромко попросил Рашов. — Завтра, в десять утра.
Он проводил секретарей до двери и позвонил, чтобы принесли учетную карточку Волынкина. Но смотреть ее не стал, положил на стол, зашагал взад-вперед по малиновой дорожке, поводя в раздумье узкой сухощавой ладонью по смоляным волосам, словно приглаживая их.
До разговора с Рудалевым он был твердо убежден, что Волынкина надо заменить. Сомнение, прозвучавшее в словах секретаря обкома, поколебало его уверенность. Рашов слишком высоко ценил ум и опыт Рудалева, чтобы пропустить его предостережение мимо ушей. И хотя во время разговора Рашов его отклонил, сейчас, расхаживая по кабинету, он спрашивал себя: «Может быть, мы действительно слишком требовательны к Волынкину? Ведь, в конце концов, не он первая фигура на стройке, и главный спрос за нереальное обязательство с Шанина, а не с председателя профсоюзного комитета...» Но тут же Рашов возражал себе: «Значит, один отвечает за все, а другие остаются в стороне? Так нельзя, это непартийный подход? «Профсоюз выполнит свой долг», — так заявил Волынкин, когда мы весной решали у Шанина, брать ли обязательства. Но это были лишь слова, ничего заметного постройком не сделал. И не сделает, пока им руководит Дмитрий Фадеевич. Вся жизнь Волынкина — это слова, фразы, лозунги, за которыми никогда не следовало дело. Эту характеристику я услышал десять лет назад и не имел случая убедиться, что она не верна...»
Рашову вспомнилось: после окончания института он около года работал мастером в паровозном депо. И чуть ли не каждый месяц его, молодого коммуниста, посылали на предприятия для всевозможных проверок. Потом он понял, что горком партии его самого проверял: на что способен? Принципиален ли в оценках? Тогда-то судьба и свела его с Волынкиным. Дмитрий Фадеевич был председателем рабочкома лесоперевалочной базы, а Рашов участвовал в комплексной проверке базы перед отчетом директора на бюро горкома. Предприятие отставало, и активисты изучали методы хозяйственного руководства, технологию производства, работу общественных организаций. Рашову достался профсоюз. По случайности незадолго до этого ему пришлось проверять завком судостроительного завода, и он мог сравнивать. Рашова поразило, насколько плохо вел Волынкин дело. Рашов заметил: «Дмитрий Фадеевич, вы бы хоть из любопытства заглянули к соседу, поучились работать!» Волынкин обиделся: «Ты, милок, молод делать мне замечания!»
Секретарем партбюро базы была нынешний секретарь горкома Уторова; Рашов изложил ей свои впечатления. Она и дала характеристику Волынкину: «Человек фразы, а не дела. На собраниях лозунгов набросает, а потом сидит, читает газеты. Членскими взносами да путевками в санатории — больше ничем не занимается». Рашов спросил, почему не освобождают, если плохой работник? «Кому плох, а кому — лучше не надо. С директором базы Волынкин живет душа в душу, звука поперек не произнесет. Для директора такой председатель — клад!» — объяснила ему Уторова.
