Шанин верно угадывал настроение Рашова. Секретарь горкома был расстроен: три дня убить на то, чтобы разобраться, и не получить ни малейшей ясности! Может быть, он, Рашов, избрал неправильный путь к истине? Он вновь и вновь анализировал каждый свой шаг, каждое решение. На участок были направлены знающие люди. Написанные ими справки дают представление о том, что сделано и что еще надо сделать на каждом объекте. Рашов пробежал глазами лежавшую перед ним справку с ТЭЦстроя: «При хорошей работе монтажников и комплексном поступлении оборудования можно подготовить электростанцию номер один к пуску за шесть-семь месяцев, однако...» Если бы не эти проклятые «однако», без которых не обходится ни одна справка! После каждого «однако» две-три страницы неурядиц: оборудования нет, монтажников мало, простои, задержки, прогулы... При хорошей работе — шесть-семь месяцев. А при плохой? Раза в полтора-два больше? Это середина следующего года вместо декабря! Степан Петрович Рудалев исходит из обязательства треста, значит, обязательство — не более, как пустая бумажка? Тот инженер, который заявил, что обязательства нереальны, строитель ТЭЦ-два, Белозеров, — вон у окна сгорбился, выходит, он прав? Значит, начальник второстепенного участка сумел увидеть то, чего не увидели управляющий трестом, секретарь парткома, председатель постройкома? Любопытно, что это было — проявление способности правильно оценивать обстановку или же лихой выкрик?
Рашов незаметно рассматривал Белозерова. Лицо довольно-таки топорной работы, но открытое и приятное. Лет тридцать пять, не больше. Надо посмотреть учетную карточку, откуда он, что собой представляет. Выступать он, похоже, не собирается — смотрит в окно, будто его не касается то, о чем говорят. Интересно, а какой срок пуска комбината он считает вероятным?
— Хотелось бы послушать товарища Белозерова, — предложил Рашов.
Белозеров нехотя поднялся, пригладил волосы, они снова тут же распушились, спросил:
— Почему именно меня?
— Помнится, вы утверждали на партийном собрании, что записанные в обязательствах сроки ввода комбината нереальны, — сказал Рашов. — А как считаете сейчас?
— Я не пророк, товарищ Рашов, — ответил Белозеров. — Вы спрашиваете о комбинате, а я не смог бы ответить даже, когда будут сданы в эксплуатацию объекты Спецстроя.
— Почему?!
— Я могу разработать точнейшие графики производства работ, а выполнить их не смогу, потому что планированием и снабжением занимается трест, — сказал Белозеров. — Я предполагаю получать сто тонн бетона, а мне дают пятьдесят. Я прошу двести тысяч штук кирпича, а мне дают сто тысяч. Я живу одним днем, как я могу заглянуть на полгода, даже на месяц вперед? Все держит в своих руках трест. Я не могу без треста переместить мастера, поставить уборщицу, повысить рабочему разряд, уволить прогульщика, все решает трест, и только трест. А чтобы решить в тресте самый пустяковый вопрос, нужны дни и недели, — у нас около сорока участков! Наверное, я скажу обидную вещь для товарища Шанина: трест, управляющий не верят нам, начальникам участков, не верят в нашу способность правильно решать вопросы. Трест думает за всех, решает все и вся, так было, когда в трест входило десять участков с двумя тысячами рабочих, так остается сейчас, когда трест стал в пять раз больше. Да, я утверждаю: стройка с каждым месяцем становится все менее управляемой. Организация строительства лишена научной основы — в этом, по-моему, корень всех бед.
В зале стояла тишина; астматическое дыхание Замкового было единственно уловимым шумом; негромкий глуховатый голос Белозерова, казалось, взрывался в зале. Шанин всматривался в лица, пытаясь понять, что означает эта внимательная тишина, одобрение или неприятие того, что говорил Белозеров; у Шумбурова на губах застыла ироническая усмешка, Осьмирко согласно кивал головой, Корчемаха склонил голову к плечу и смотрел на Белозерова снизу вверх с осуждением.
Шанин сказал мягко, заинтересованно:
— Что же вы предлагаете?
Белозеров помолчал.
— Может быть, участки укрупнить? Создать десяток строительно-монтажных управлений с широкими правами?
— В условиях трест-площадки... — Шанин думал вслух. Он не хотел говорить «нет», но не мог сказать «да». — При одном заказчике... Едва ли это целесообразно, надо подумать.
Рашов постукивал пальцами по зеленому сукну стола.
— Больше нет желающих выступать? — спросил Чернаков.
Никто не откликнулся, он предоставил слово Шанину. Шанин сказал лишь несколько фраз: строители свое дело в основном сделали, сейчас судьбу пуска комбината решают монтажники. Если руководители монтажных организаций проникнутся ответственностью, добьются в ближайшее время удвоения-утроения мощности участков, комбинат может быть пущен.
— Вы будете выступать, Валерий Изосимович? — Чернаков повернулся к Рашову.
— Прошу прощения, — сказал Рашов, — мне бы хотелось знать мнение председателя постройкома о реальности пуска ЦБК.
Никто не понял, почему он заинтересовался мнением именно Волынкина. В зале сидели Чернаков, Трескин — и вдруг Волынкин!
