— Поправлять ты умеешь. — Тунгусов усмехнулся. — Кто еще остался? Свичевский? Этого мне даром не надо, и удивляюсь, зачем он тебе нужен? Я его дважды выгонял с руководящих должностей, Шанин пригрел, ха!
— У тебя Усть-Полье проблема, а у меня каждый участок был проблемой, когда приехал в Сухой Бор, — ответил Шанин.
— После того как ты приехал, я Бумстрою столько инженеров дал, что на два треста хватило бы, — заметил Тунгусов. — А в начальниках по-прежнему Шумбуровы ходят... Шумбуров, Свичевский, Крохин — не многовато ли держишь около себя всякого барахла? — И предупредил с официальной ноткой в голосе: — Смотри, Лев!
Шанин спокойно пообещал:
— Буду смотреть.
Он поднялся, взглянул в ту сторону, где орудовал у костра Крохин: тот уже снимал уху с огня.
Изредка прерывая звонкий перестук пишущей машинки, Энтин бросал на Дину короткие испытующие взгляды. Ей казалось, что он хочет о чем-то ее спросить; подумалось, что, может быть, Энтин каким-либо чудом узнал о свидании с Белозеровым — он почему-то всегда обо всем знает.
Дина внутренне подготовилась дать отпор, если Энтин позволит себе вольность: «Я предпочла бы не отвечать на неуместный вопрос, но если вы очень хотите, пожалуйста: это правда». Отпираться Дина не собиралась: или говорить правду, или не говорить ничего — этого правила она придерживалась всегда.
Дина безжалостно кромсала ларионовский обзор — очередной панегирик о гиганте химии в Сухом Бору, который «с каждой неделей все ближе к пуску, потому что уже почти на всех основных объектах начали монтаж основного оборудования...» Все ближе! С каждой неделей! До пуска комбината пыхтеть еще многие месяцы, а Ларионов неделями начал мерить, фанфарон!
Дина жирно зачеркнула эти строчки, начала писать: «Строители и монтажники работают напряженно, но еще далеко не все резервы...», и в этот момент Энтин сказал:
— Диночка, я восхищаюсь вами. Уметь так держать себя — это, знаете, подвиг!
Дина несколько секунд сидела не шевелясь, — не скажет ли Энтин еще чего, — потом медленно подняла голову.
— Я вас не понимаю.
На обрюзгшем лице Энтина появилось изумление.
— Как, вы не знаете? Простите, я не мог даже предположить...
— Да что случилось-то?
— Ай-ай, как же это я, старый дурак! — Энтин прятал глаза от Дины.
Она вдруг испугалась.
— Вы все-таки можете сказать, что произошло?!
— Извините, Диночка, за роль невольного вестника горя... Дмитрия Фадеевича сняли с работы. Неужели Рашов не мог защитить? Да вы не расстраивайтесь, была бы шея, хомут найдется! Иногда новую должность дают с зарплатой даже больше, таких случаев сколько угодно, — закончил Энтин и снова склонился над пишущей машинкой.
Дина дописала предложение, отнесла статью машинистке и вышла из редакции: иногда она позволяла себе в минуту душевного ненастья побродить по городу.
Небо было затянуто низкими облаками, и, наверное, мог пойти дождь, но Дина, занятая своими мыслями, не захватила плаща. Она шла и думала о муже. Лишь сейчас до нее дошло, какая беда свалилась на Дмитрия. Она давно замечала, что он не в себе, но не придавала этому значения. Как-то спросила, что с ним, однако, он ничего не сказал. И вот, оказывается, у мужа беда, а она, Дина, в это самое время целый вечер любезничала с Белозеровым! Явилась домой среди ночи, нанесла Дмитрию предательский удар в спину — вот что она сделала, если называть вещи своими именами. Это Дмитрию-то, который умрет, если она ему велит. Дмитрию, который поставил на ноги Эдика и помог ей стать человеком!
Пошел дождь, летний, крупный. Дина укрылась под козырьком стеклянной автобусной остановки. Под навесом стояли две старухи — одна, высокая, тощая, рассказывала второй, маленькой и пухленькой, прибранной, как на свадьбу:
— Ребеноцка с собой, а мужа бросила и хвостонула в Норильск с другим, а муж-то — золото! В гости к нам придут, за стол сядем, дак он и тут с ей глаз не сводит, какая она у его. В кольцах да в браслетах, да в серьгах, а уж что платье, что туфли — из моды вон! А у самого пиджак блестит, как жиром смазан, все на ее тратил, дак вот она его как отблагодарила!..
Говорила старуха быстро, громко, захлебываясь словами. Наверное, она была в восторге от того, что может осудить другого, а ее уже никто не осудит — не за что. И так скверно стало на душе у Дины от ее недоброй радости, от чьей-то непорядочности, от собственного неблагородства, что она заплакала. Но, не желая показывать этого старухам, вышла из-под козырька и подставила лицо дождю, чтобы капли смешались со слезами.
«Схожу к Рашовым, — решила она, проплакавшись; раскаяние требовало действий. — Узнаю, что с Дмитрием, и попрошу Валю, чтобы Валерий заступился. Не может быть, чтобы Дмитрий что-нибудь натворил, уж я-то знаю его!»
Успокоившись, Дина вернулась в редакцию. Энтина уже не было. Обзор Ларионова лежал на столе перепечатанный, Дина вычитала его, подписала и отнесла в секретариат. Вернувшись, она села за стол и посмотрела на часы. Было пятнадцать минут седьмого. Зазвонил телефон.
