Синев все взял на себя. Перед отъездом в Москву он восстановил в правах Шанина. До сих пор Шанин не понимает, что им руководило; Синев отстранил его от обязанностей на три дня, на те самые три дня, когда «челнок» каждую секунду мог пойти под воду. Может быть, Синев боялся, что Шанин вопреки его приказу остановит бетонирование? Или было что-то другое? На вокзале, провожая Синева, Шанин хотел спросить его об этом, но не спросил: показалось неуместным задавать вопросы человеку, которого, возможно, ждал трибунал.
Синев был спокоен; на худом выскобленном лице застыло задумчивое, рассеянное выражение, которое Шанин знал по институту: Синев, углубленный в себя, немного не от мира сего, занятый какими-то своими мыслями. Казалось, его не интересовало, что будет с ним в Москве, он ни разу не вспомнил о трагедии на Рочегде. Но так только казалось. После долгого молчания он произнес: «Главное — поезда с углем пойдут в срок, все остальное не имеет значения». Слова предназначались не для собеседника; словно спохватившись, Синев заговорил о другом. Шанин понял, что Синев судит себя.
Спустя несколько недель эту же мысль почти дословно повторил инженер-подполковник Тунгусов. Он вывернул наизнанку и Синева, и Шанина, и Свичевского, вынес свой приговор: всех можно отправить в штрафной батальон: Синева — за то, что не прекратил бетонирование до начала ледохода; Шанина — за то, что позволил в такой момент отстранить себя от работы; Свичевского — за то, что дурак. «Но Синева простят, — добавил Тунгусов, — потому что он все-таки построил мост, значит, Москва получит уголь и начнет клепать больше пушек, чем сейчас, — это главное. А если простят Синева, не судить же прораба!»
Тунгусов оказался прав: Синева не судили, он остался в Москве, в главном управлении инженерных войск. Шанин узнал об этом, когда вернулся из Словакии в последние месяцы войны. Тогда же он узнал о том, что Анна вышла замуж за Синева. И тогда же инженер-полковник Тунгусов в ответ на яростную просьбу Шанина отправить его на фронт спокойно сказал: «Погеройствовал, и хватит. Будешь строить завод — установка свыше!»
Над ивняком поднялось солнце, огромное, раскаленное, как кузнечная поковка. Клев прекратился, лишь пупыри продолжали тревожить поплавки, вызывая сонную рябь на воде.
Стало тепло. Тунгусов сбросил ватную телогрейку, сел на нее, с наслаждением вытянув на траве ноги, сказал:
— Пока твой Крохин возится с ухой, поговорим. Не возражаешь?
— Не возражаю, — отозвался Шанин, присаживаясь рядом. — О чем будем говорить?
— Например, о том, что твое обязательство пустить комбинат — милый треп.
Высказав свое мнение, Тунгусов замолчал, ожидая, что ответит Шанин. Шанин ничего не ответил, спросил:
— Еще о чем?
— Еще о том, что я должен доложить об этом Рудалеву и мало тебе не будет, понял?
— Понял, — невозмутимо подтвердил Шанин. — Вся программа?
— Пока вся. — Тунгусов снял резиновые сапоги и, развернувшись на телогрейке, опустил босые ноги в воду; по его полному моложавому лицу разлилось блаженство. — Очень это тебе было нужно?
— Очень, — подтвердил Шанин.
— Одно удовольствие — поговорить с тобой, Левушка, — констатировал Тунгусов. — Могу избавить от неприятностей, переходи в Усть-Полье, — предложил он.
— Спасибо, — сказал Шанин. — Я и в Сухом Бору поработаю.
— Смотри, — разочарованно и одновременно предупреждающе проговорил Тунгусов. — Почет-то какой! Усть-Полье не твоему комбинату чета. И все неприятности по боку! Даем новое назначение, и просчет с обязательством превращается в неприятное воспоминание о вчерашнем дне в биографии выдающегося строителя Шанина.
— Обком может не пойти на перевод, — усомнился Шанин.
— Это моя забота! — отрезал Тунгусов. — Ты понятия не имеешь, что такое Усть-Полье. Ну?
Шанин наблюдал за поплавком; с насадкой, должно быть, играла крупная рыба, хитрая и осторожная. Поплавок ходил из стороны в сторону, так ни разу и не встав дыбом: рыба, наверное, обгладывала червяка, не беря крючок.
