Мне всегда нравился фасад Книжной лавки, вдохновленный греческими и римскими зданиями. Я знала, что когда-то он был частью большого комплекса, еще до того, как туда заехал театр. Нужно почитать про бозар, когда буду дома.
При мыслях о доме усталость растекается по рукам и ногам. Веки тяжелеют, рукой стараюсь скрыть зевоту.
Д. смеется.
– Кажется, вы устали за сегодня, девочка моя.
– Пожалуй. Был долгий день.
– Хм-м. Зашли дальше?
– Что? – Я подскакиваю.
Он машет вилкой мне в лицо.
– Выражение у вас такое. Как будто вы зашли дальше и смогли вернуться.
Приоткрыв рот, я пытаюсь найти подходящие слова.
– Все… Все заходят дальше?
– Конечно. Так или иначе. Мы все должны понять.
Понятно.
– К счастью, мы возвращаемся Сюда. – Он кивает в сторону вечеринки. – Иногда мне кажется, что окружить себя творческими единомышленниками – единственный способ справиться со страхом, пережить разочарование.
Я рассматриваю гостей вечера и думаю о Джуди Гарланд, о том, как опасно оставаться в одиночестве.
Сэм и М. бьют ногами, зеркально повторяя движения друг друга, смеются от музыки и от радости быть частью общего танца.
Мы с Д. молча наблюдаем, как вдруг к нам присоединяется кто-то еще. Д. уступает место, и рядом со мной присаживается Садовник.
Д. без слов уходит, как будто встреча была спланирована заранее.
И снова я чувствую, что не могу угадать ничего про этого человека – у него нет даже инициала.
– Могли бы предупредить, – говорю я мягко, но не без горечи.
– Я так и сделал.
Я вздыхаю.
– Это и есть тот самый риск, о котором вы говорили, после того как я наберусь смелости принести подарок?
– В мире много некрасивого. – Его внимание обращено на танцоров и музыку, в противовес его словам.
Дотрагиваюсь до шеи.
– Мне ли не знать.
Он молчит немного, затем качает головой.
– Я говорю не о насилии, хотя в том числе и о нем. Я говорю о противоположности Красоты, о ее противнике. Я говорю о зле. О принятии некрасивого как нормы и об отчаянии, рождающемся в результате.
– Боюсь, я ничего не сделала ради победы над злом. – Я отваживаюсь взглянуть на него.
Он смотрит на свои изношенные тяжелой работой руки, но улыбается.
– Ты сделала все.
– Как? Что именно?
– Твои истории, девочка моя. Все истории… – Он широким жестом показывает на гостей. – Когда вы рассказываете истории, слова искрятся магией, горят огнем. Они творят миры, становятся плотью. Ты борешься со злом, рассказывая ему его место, загоняя его в безрадостную, бессловесную темноту.
– Но… Она мертва. Я не справилась.
– И ты стыдишься неудачи?
Я качаю головой.
– Нет. Больше нет. Мне просто очень грустно.
– В этом и состоит риск. Разочарование в своих возможностях. Принять его сложнее, чем примириться с близорукостью неблагодарного мира.
Меня сводит с ума, что мы говорим о боли, когда перед глазами кружатся танцоры, а бэнд еще играет
– Я чувствую себя лишь малой частью этой борьбы.
– Это правда. – Он встает, опираясь руками на колени. – Своим творчеством ты вносишь маленький вклад в возрождение жизни. Но мы можем быть маленькими и важными одновременно. Как и многое из лучшего в этом мире.
Я поднимаю взгляд, но он уже уходит по лужайке вдаль.
Музыка стихает, Сэм и его партнерша возвращаются, смеющиеся и разгоряченные.
М. обнимает Сэма, рассыпаясь в благодарностях, затем улетучивается.
Он садится рядом со мной на скамейку вместо Садовника.
– Как ты себя чувствуешь?
Что мне сделать, чтобы выбраться отсюда? Я никогда не покидала Сад по своей воле. Мне нужно удариться обо что-то и потерять сознание?
Если я здесь побуду еще хоть немного, то скоро биться головой не понадобится. Огоньки из фонариков уже танцуют в глазах.
– К.? – Сэм, склоняясь, заглядывает мне в лицо.
– Прости. Устала. Ты был дальше?
Он быстро отворачивается, избегая ответа на мой вопрос.
Я вздыхаю.
– Не рекомендую.
– Не уверен, что этого можно избежать.
– Ты прав. – Я закрываю глаза и слегка отклоняю голову.
– Что теперь?
– Теперь, полагаю, я попытаюсь использовать приобретенный опыт в работе над произведениями, которые мне суждено создать.
Звучит возвышенно. Я не говорю, что скорее всего вернусь домой и опущусь на дно депрессии, размышляя о судьбе своей мертвой матери – мертвых родителей, если точнее, ведь Менкаура давно покинул мир живых, – и о том, как женщина, заботившаяся обо мне всю жизнь, выкрала меня из семьи.
Так что да. Еще и это.
Если бы я только знала, как вернуться.
– Давай прогуляемся. – Сэм встает и протягивает мне руку.
Я пользуюсь его предложением, поднимая на ноги уставшее тело.
– Не соизволите ли пройтись со мной по Саду, сэр? – я спрашиваю, не удерживая истерический смех.
– Бронте?
– Джейн Остин.
– Ах.
Сэм по-рыцарски предлагает мне локоть, и я соглашаюсь, потому что все это очень нелепо.
Мы обходим лужайку по кругу, очерченному мраморными колоннами с плющом. Дружеская тишина бальзамом ложится на сердце.
Мы натыкаемся на Б., улыбчивую бойкую пианистку, рассказавшую нам о моей роли в исчезновении Диккенса.
