Несмотря на молодой возраст, девушка уже выучилась использовать особую грустную улыбку медиков.
– Элизабет в 7Б. Вы можете зайти.
– Она… как она?
Девушка продолжает грустно улыбаться.
– Ее лечащий врач скоро придет на осмотр, вы сможете с ней поговорить.
До комнаты 7Б десять шагов, а кажется – километр.
Я останавливаюсь у двери, рвано дышу, видя Ба, неподвижно лежащую на кровати в окружении жужжащих машин, трубок и проводов.
В комнате две кровати, но первая, которая ближе к двери, пуста.
Я подхожу к Ба, придвигаю стул от окна и беру ее за руку.
На худом указательном пальце закреплен пульсоксиметр. Я прослеживаю шнурок до экрана, но не могу разобраться в отображающихся цифрах.
– Я здесь, Ба. Это Келси. – Голос срывается в конце, ком в горле растет под стать приближающимся слезам.
Она не открывает глаза, не реагирует на мое присутствие.
Так все и будет? Ба пропадает без предупреждения, без возможности попрощаться? Без шанса расспросить: про Сад, про Египет, про мое происхождение?
Я хочу понять. Мне необходимо понять, кто я, что это значит и почему, почему она так поступила со мной и с Рехетре.
Внезапный приступ злости, затем прилив раскаяния – и вот я наконец плачу.
Она меня любила. Вырастила меня как смогла. Дала мне все что нужно и много больше. Как я могу злиться на нее? Это предательство.
Я понимаю, что хочу не только узнать ответы. Я хочу сказать: «Спасибо». Сказать: «Я люблю тебя».
Но злость никуда не уходит.
– Ба, пожалуйста, проснись. – Я кладу лоб на ее хрупкую руку, и кожа становится мокрой от слез.
Время идет, не обращая внимания на боль.
Обещанный доктор входит в комнату – она тоже кажется младше своей должности. Возможно, я старею.
Женщина представляется, но я не запоминаю имени.
– Как наши дела, Элизабет? – Доктор приступает к делу, касается Ба, проверяет мониторы над ее головой.
Почему меня бесит, когда молодые люди так фамильярничают с Ба?
Доктор без макияжа, тонкие губы сжаты в линию. Она склоняет голову ко мне, собираясь что-то сказать.
– Как вы слышали, ваша мать пережила инсульт.
Я киваю и сглатываю ком в горле.
– Она не приходила в сознание. Мы не можем сказать наверняка, произойдет ли это.
Киваю снова.
– У вас есть вопросы?
– Эм… Что вы для нее делаете? То есть какое лечение?
Она снова склоняет голову и некоторое время молчит.
– Вы знаете, Элизабет уже девяносто четыре.
Я вижу, как она считает в голове. У девяностолетней женщины дочка лет тридцати. Я не объясняю. И говорю, что, конечно, знаю, сколько Ба лет.
– Да. И? – спрашиваю я, и она кивает.
Как много мы киваем.
– Мы, конечно, продолжим прописанное ей лечение. Причины прекращать нет. Деменция прогрессирует, и последний инсульт конечно же ускорит процесс. Конечно, это естественно.
Пожалуйста, хватит говорить «
– Она умирает? Вы это хотите сказать? И она может не прийти в сознание до того, как… это случится?
– Боюсь, положение вещей именно такое. Да.
– Ладно. Окей. Спасибо.
Она обходит кровати и кладет руку мне на плечо.
– Сообщите, если вам что-нибудь понадобится, хорошо?
Я слегка улыбаюсь ее попытке проявить сочувствие.
Она уходит, чтобы уже следующей семье сообщить плохие или обнадеживающие вести.
Я сижу, держа Ба за руку, пока утро за окном превращается в жаркий весенний день, а в коридорах гудят посетители.
Медсестра приходит, проверяет мониторы, улыбается мне и уходит к другому пациенту.
В комнате тихо, стерильно и холодно. Совсем не как у Ба в комнате на нижнем этаже, где висят ее картины и играет музыка. Это нечестно.
По крайней мере, я могу облегчить тишину. Может быть, она меня услышит.
– Я была в Саду, Ба.
Лицо неподвижно.
– Ну и прогулка выдалась. Мне все говорили, что надо зайти дальше, и я пошла. Думаю, ты тоже там была. Возможно, в Древнем Египте?
Рассказать ей о моем приключении?
Укол боли в груди, будто в сердце вгрызаются колючки. Чем ей поможет моя история? Чем они вообще могут помочь, несмотря на возвышенные речи Садовника? Мне не удалось спасти Рехетре, и сплетенные вместе слова точно не спасут Ба.
– Я встретила там кое-кого. В Египте. Молодую мать. Потерявшую ребенка.
Равномерный писк монитора будто колет меня снова и снова. Можно ли убавить громкость? Надо было спросить медсестру.
Что бы сказала мне Ба, если бы услышала про предполагаемое самоубийство Рехетре? Винила бы себя? Или все можно объяснить, а я еще не поняла? И, вероятно, никогда не пойму?
Потери одна за другой ложатся мне на грудь и душат что-то внутри.
Ба.
Рехетре. Моя мать.
Книжная лавка – до Изъятия остались считаные дни.
Даже Сад сам по себе, боюсь, для меня теперь закрыт. Люди, которых я там встретила.
Сэм, скульптор.
Я кладу голову на кровать рядом с рукой Ба и уплываю на волнах памяти.
Утро проходит.
Телефон жужжит, получив обеспокоенное сообщение от Лизы.
Я выхожу из комнаты и звоню ей, извиняясь за исчезновение.
– Я закрою лавку, Келси. – Судя по голосу, Лиза плачет. – Я скоро буду.
Мы не можем себе позволить простаивать полдня, но я не спорю.
Она приезжает через полчаса и со слезами подходит к кровати Ба.
