- Ты че, мне угрожаешь? – рявкнул зек, снова попытавшись подняться, но в этот раз вместо руки его остановил ствол пистолета, выхваченный из кобуры и сейчас оказавшийся всего в нескольких сантиметрах от его лба.
Татуированный спокойно смотрел на Сухого сквозь мушку прицела, и даже я ни секунды не сомневался, стоит ему повести себя не так, пистолет выстрелит без всякого промедления, - Ради какого-то сопляка? Так получается?
- Получается, что ты очень много о себе думаешь, - четко выговорил татуированный, - если решаешь, будто можешь сам решать, что хочешь, и над тобой никого нет. Это не по понятиям и никому не понравится.
- Да ладно, в самом деле, - сразу пошел на попятную вчерашний зек, уткнувшись мордой в ствол пистолета и поняв, что его дело уже больше не проходит, - не надо же так серьезно ко всему относится. Мы уже не на зоне, да и ментов здесь нет, можно же чуть повеселиться. Не каждого новичка ведь так опекать будешь? Или решил заделаться в матери Терезы заделаться, грехи замаливать?
- Да плевал я на новеньких вместе взятых, - рявкнул татуированный, уводя пистолет, - ты должен следовать этой, как ее… - он затормозил, подбирая нужное слово, - субординации, что нам тут козлы из вояк поставили. И мне плевать, что она тебе не очень нравится. Зато меня совершенно устраивает.
- И хорошо, - согласился Сухой, одарив татуированного своей гаденькой улыбкой, - совершенно не стремлюсь облизывать козлов из Республики.
Оставляю это дело тебе, ты в нем и так достиг совершенства. Не буду мешать.
Василий весь помрачнел, но ничего не добавил, только убрал ствол обратно в кобуру и ушел, оставив меня одного с этими людьми. Я же, не долго думая, сел на свою койку, стерев отпечаток ботинка со своей простыни, удивительно чистой во всех остальных отношений. Ни один из моих соседей не разговаривал со мной больше, до этого момента. Сейчас они снова заскучали и, вполне возможно, решили за мой счет развлечься. «Пропиской» как я понимаю, назывались какие-то издевательства над новенькими, которыми они должны либо выслужиться перед остальными, либо окончательно опозориться и превратится в очередного изгоя, над которым все и дальше будут издеваться. Ни первый путь, ни второй меня совершенно не устраивали.
- Не буду, - буркнул я, не поворачивая головы, - переживу без такого счастья.
- Это что еще такое? – возмутился мой сосед, еще сильнее пихнув меня ногой, что я тоже оставил без внимания, - Так нельзя. Сильно борзый, да?
Думаешь, все тут можно, раз за тебя бригадир разок заступился? Только бригадир далеко, а я тут близко.
- Вот и тоже вали далеко, - предложил я, чувствуя, что отступать уже поздно.
- Слушай сюда, - перестав пинать меня ногой, зек поднялся и навис над моей койкой, - ты мне не нравишься. И не нравился с самого начала. Не советую меня злить и лучше сделай, что тебе сказано, пока хуже не стало.
Я смотрел ему в глаза и в душе понимал, что совершенно не чувствую страха перед этим человеком. Раньше, в прежней жизни, всегда побаивался таких людей, не способных принимать собственную жизнь без тюрьмы, живущих только тюремными правилами и от срока до срока. Они у меня всегда ассоциировались с чем-то темным и злобным, но глядя сейчас на этого человека, я видел лишь сломанную жизнь и ущербную душу, исподлобья смотрящую на мир с хорошо скрываемой завистью, которую почти было не разглядеть за накопленной злостью и жестокостью. В нем уже не осталось ничего светлого, он изуродован, наверное, еще до того, как в первый раз сел в тюрьму, а там это уродство приняло окончательную форму, дополненную тюремными привычками и стилем жизни. Мне, уже столько пережившему и привыкшему не только к виду крови, но и бессмысленного насилия, просто нечего было здесь бояться. Только какая-то часть души, еще сохранившее прежние привычки, чувствовала естественное отвращение, как к совершенно другой, непонятой и непринятой жизни. Он физически был сильнее меня, бесспорно, да и бойцом я не был Бог весть каким, но вот об одном он не знал. Когда тебя избивают несколько дней подряд, перестаешь бояться того, что тебя сейчас ударят по лицу, боль уже не ощущается так сильно и ярко. Наверное, мои палачи и сами не догадывались, что делают мне такое одолжение, хоть цена и была очень высока.
- Оставь меня в покое, - в последний раз попросил я, впрочем, отлично понимая, что и эта просьба не будет выполнена.
