Этот человек за свою жизнь сделал уже слишком много даже для смертной казни, давно отмененной даже больше не из-за следования принципам гуманизма, а потому, что сами ее боялись. И будет даже лучше для многих, если сейчас его убью. Только не хотелось мне радовать стоявших вокруг, как воронье сбежавшихся на запах крови. Они радовались тому, что один из них сейчас умирает, и даже не интересовались, за что и почему, просто радовались виду чужой смерти. Не в силах ударить, даже понимая, что, возможно, приобрету уважение этих людей, ценивших людей только за жестокость, я опустил ногу. Сухой, так и не отдышавшийся от предыдущих ударов, посмотрел на меня странным взглядом, в котором ненависть и страх очень быстро вытеснялись удивлением.
И в тот же миг я получил обеими ногами в живот. Выскочил еще один из дружков Сухого, схватившись за край верхней койки и, качнувшись, ударил меня, слишком занятого своими мыслями, чтобы заметить удар. Не удержавшись, я упал на свою койку, приложившись позвоночником к чугунному краю и взвыв от боли. Нападавший же, перепрыгнув через своего приятеля, все еще пытавшегося подняться с пола и держащегося за горло, схватил меня за воротник и успел несколько раз сильно ударить в лицо.
Потом я успел закрыться руками, и тогда получил сильный удар кулаком уже чуть ниже ребер. Почки, и так почти отбитые умелыми ударами палачей, взорвались болью, от которой я чуть не потерял сознание. Он мне еще что-то говорил между ударами, но слова разбирать уже не получалось.
Только и оставалось, что пытаться согнуться и защитить наиболее уязвимые части тела. Обрадованный зек бил по мне без перерыва, даже особенно не целясь, тоже отлично понимая, что ответить ему я уже не способен.
У него был вполне реальный шанс забить меня насмерть, но кто-то отпихнул его в сторону, не дав продолжить. Глотая ртом воздух и слабо соображая от продолжавшей прокатываться по всему телу боли, я чуть выглянул из своего укрытия, не представляя, кто меня решил защитить и зачем. И почему-то даже не удивился, увидев нависшего прямо надо мной бригадира, глядевшего на меня со смесью раздражения и удивления. Ему явно хотелось увидеть, как меня забьют до смерти, даже самому лично пару раз ударить, но точно так же ему хотелось оставить меня в живых для чего-то другого.
И даже сейчас, удерживая зеков на расстоянии вытянутой руки от меня, он колебался, не зная, чего ему хочется больше.
- Какого черта? – неожиданно рявкнул он, выбрав второй вариант, - Не прошло и трех часов, а ты уже успел в драку влезть? Как это вообще понимать? Что здесь произошло? Мне скажет хоть кто-нибудь из вас, козлов?
Толпа начала очень быстро рассеиваться, и при этом ни один из только что оравших в полный голос и требовавших новых ударов, не смотрел ни на меня, ни на бригадира, а только спешили отвернуться и всем своим видом показать, что происходившее их совершенно не интересует. Очень быстро мы оказались практически наедине, если не считать того, что были в забитой людьми казарме, хотя ни один из них не обращал на нас внимание.
- Хорошо! – рявкнул бригадир, нисколько не удивленный таким поворотом, – тогда вы сами объясните, что здесь случилось? Только без своих постоянных баек, правду я все равно узнаю. И если она будет отличаться от того, что я сейчас услышу, вы очень сильно пожалеете, помяните мое слово.
- Прописку устраивали, господин бригадир, - последние два слова Сухой особенно выделил интонацией, сильно гнусавя из-за разбитого носа. Кровь оттуда продолжала идти, и он к лицу прижимал тыльную сторону ладони.
Красная жидкость скатывалась по пальцам, собираясь на ногтях в небольшие капельки, после соскальзывающие на пол.
- Кому именно? – не без иронии поинтересовался допрашивающий, окинув взглядом нас обоих.
Мы оба выглядели побитыми, а догадываясь об особенностях местных традиций, я был уверен, что «прописанный» и должен так выглядеть. Сухого же этот вопрос неприятно задел, так как, по идее, для него это должно быть развлечением и никаких потертостей для его внешнего вида быть не должно.
- Новенькому… - процедил сквозь зубы бывший заключенный, бросив в мою сторону злобный взгляд и усаживаясь снова на свою кровать. Бригадир просверлил его взором, но подняться не заставил. Тогда он повернулся ко мне и живо поинтересовался, что же случилось уже по моему мнению.
