Разбудил его оглушительный гром, от которого все тело напряженно сжалось. Иэн добрался до кухни и налил чашку чая. Потом уселся в гостиной перед холодным камином, наслаждаясь теплом чашки и слушая рев бушевавшей за окном грозы. Когда небо пронзили росчерки очередной молнии, руки Иэна сами потянулись за бумагой и карандашом. Все еще дрейфуя между сном и явью, он вывел на листке бумаги несколько стихотворных строк:
Иэн писал, и его прерывистое дыхание успокаивалось — так случалось всегда, когда он предавал бумаге самые темные из гнетущих его мыслей и образов. А потом снова замер с чашкой в руках. Когда гром и молнии начали затихать, уступая место размеренному стуку дождя по крышам, Иэн вернулся в постель и почти сразу заснул под этот ритмичный перестук. И сны ему в эту ночь не снились.
Бобби Тирни жаждал драки. Выбравшись в зимние сумерки из своей крохотной квартирки на Лондон-роуд, он глубоко вдохнул весь букет уличных миазмов и развязно зашагал по улице, чувствуя, как в висках бухает неуемное желание с кем-нибудь сцепиться. В свои двадцать три Бобби был полноправным членом многочисленной касты недоедающей, недополучающей и притом тяжко трудящейся бедноты, и этим зловонным вечером очередной пятницы в его ограниченном умишке пульсировало единственное желание — хорошенько кого-нибудь исколотить. Все равно кого — у Бобби не было личных врагов, одна только всепоглощающая злоба. Тело его бурлило неудержимой энергией молодости, поставленной в самые неблагоприятные обстоятельства: у Бобби не было места, куда он мог бы пойти, и денег, которые он мог бы потратить, а самое главное — человека, способного обуздать его дикие порывы. Единственным развлечением для Бобби были его крепкие кулаки, и он выбирался из своего жилища по вечерам в поисках неприятностей. Долго искать не приходилось — этого добра на улицах Эдинбурга всегда хватало с избытком.
Роберт Джеймс Тирни был ирландцем, одной из капель того колоссального потока отчаявшихся беженцев, что покинули Изумрудный остров во время страшного Картофельного голода 1840-х и были готовы селиться абсолютно всюду. В самой Ирландии эту беду называли просто Великий голод, и те несчастные, кто не смог позволить себе перебраться через Атлантику на американский берег, направили носы своих утлых лодчонок в сторону соседней Шотландии, — но, как оказалось, лишь для того, чтобы узнать, что и здесь дела обстоят не лучше из-за все той же поразившей урожаи заразы. Местные с враждой и страхом смотрели на орды непрошеных гостей из Ирландии, опасаясь лишиться из-за них своего привычного куска хлеба.
Бобби смертельно надоели как высокомерная презрительность эдинбуржцев, так и мерзость жизни в Маленькой Ирландии — веренице ветхих лачуг вдоль улицы Каугейт. От доброй драки, думал он, и воздух станет чище, и на душе — легче. Бобби быстро шагал через Старый город к пабу «Заяц и гончая», где потолки были низкими, посетители — шумными, а пиво лилось рекой. Там ему наверняка попадутся родственные души — такие же обозлившиеся и жаждущие драки.
Бобби распахнул дверь, и его оглушил нестройный хор звуков — гомон распаленных выпивкой людей, хохот и звон кружек. Голоса были громкими, хриплыми и почти исключительно мужскими, а кружки — толстыми и грубыми, дабы уцелеть от ежевечерних попоек. Бобби покрутил головой в поисках своего приятеля Микки — дублинца, отчаянного сквернослова и редкого умельца оглушать противников молниеносным ударом крепкой башки. Наконец углядев его, Бобби стал грубо проталкиваться через плотно спрессованную толпу. Здешний воздух был смесью сигаретного дыма и вони скисшего пива — глаза вдыхающего этот пьянящий аромат Бобби пылали возбуждением.
Внезапно его нога с размаху опустилась на чужую, но прежде еще, чем Бобби успел посмотреть, в чей адрес придется буркнуть извинения, на его плечо тяжело опустилась рука. Бобби повернулся и напоролся на взгляд ледяных глаз, подобных которым видеть ему еще не приходилось. Злоба была делом понятным — в его собственном нутре плескалась неутолимая ярость, порождение жестокой несправедливости, — но в этих глазах была не злоба, они показались Бобби двумя осколками чистейшего голубого льда, парой скованных морозом маленьких озер. Бобби еще не успел издать и звука, когда человек наклонился к нему и прошептал в самое ухо:
— Выходи, я буду на задках.
