Сумерки Эдинбурга полностью

Вскоре в камине уже вовсю полыхал огонь, и Иэн, покончив с перекусом, устроился в кресле с книгой, которую дал ему Джордж Пирсон. За окном бушевала метель. Снежная крупа настойчиво постукивала по стеклам, словно пальцы просящегося в дом черта. Иэн встал и поплотнее задернул шторы, но звук барабанящего в стекла снега по-прежнему был слышен. Ра-та-та, ра-та-та. Иэн вновь устроился в кресле и открыл книгу. Он внимательно прочитал первый абзац, но веки стали тяжелеть, и Иэн встряхнул головой, чтобы не заснуть. Позади был долгий день, проведенный на сыром холодном ветру, и теперь, когда его тело наконец-то расслабилось, сон властно предъявлял на него свои права. Языки пламени гипнотизирующе подрагивали в камине, кресло было мягким, а комната — теплой, и даже приглушенный стук снега о стекло теперь естественно дополнял убаюкивающую атмосферу. Ра-та-та…

Огонь был всюду, со всех сторон, но жáра не ощущалось. Он стоял в большой гостиной их дома, и пожар бушевал уже в полную силу. Пламя ревело и плясало, доставая до лица, а он застыл на месте, словно приколоченный к полу. Сквозь огонь раздавался голос матери, выкрикивавшей его имя, и он напряженно пытался понять, откуда она кричит.

— Иэн! Иэн, помоги! Пожалуйста! Где ты?

Он бросился на звук, но в этот момент голос раздался уже позади него.

— Иэн, милый, помоги! Спаси меня!

Он бросился обратно, но теперь голос звучал уже из противоположной части дома. Стекла треснули и разлетелись от жара, стены стали рассыпаться пылающими бревнами, которые перегораживали путь, но огонь по-прежнему не причинял ему ни малейшего вреда. Из-под потолка рухнула огромная балка — он успел отшатнуться, спасая голову, однако один из пылающих концов задел плечо и сбил его с ног. Он лежал на полу, придавленный тяжестью бруса, языки пламени облизывали плечо и спину, уши раздирал пронзительный звук его собственного крика. Сквозь стену огня он увидел медленно приближающуюся маму.

Иэн судорожно выпрямился в кресле, будто и не спал, ожидая увидеть стоящую перед ним мать. Но комната была пуста, огонь в камине потух, превратившись в тускло мерцающие угли. Плечо саднило, и, когда Иэн потянулся, чтобы растереть его, в голове само собой возникло продолжение стихотворения Бёрнса:

Кроме негромкого потрескивания умирающего огня в комнате раздавался лишь гул бушующей за окном метели и стук снега о стекло. Интересно, подумал Иэн, а здесь, в Эдинбурге, человек тоже поссорился с природой или же во всем виновата она сама, потому что человек — всего лишь очередной хищник, но только иного порядка?

И тут на него накатила злость — причем Иэн потрясенно понял, что злится он не на тех, кто виноват в смерти его родителей, а на самих отца и мать. За то, что погибли, что оставили на него сломленного Дональда. В это мгновение он испытал страстное презрение и к брату — может, лучше бы и он погиб в том пожаре? Или даже они оба?

Но уже в следующее мгновение Иэн устыдился этих мыслей. Он вспомнил светлые беззаботные годы жизни в горах. Неужели все это было лишь миражом, порожденным дымкой времени и памяти? История их семейной жизни вдруг показалась Иэну страницами, которые кто-то вырвал из книги его жизни. Резко поднявшись с кресла, он отдернул шторы и стал всматриваться в царившую за окнами темноту. Снег клубился вокруг газовых фонарей Виктория-террас, осеняя белым нимбом желтые язычки пламени.