— Я только что сказал ему, — объявил месье Лекок публике, — что это будет совершенно безболезненно. А теперь позвольте мне продемонстрировать безграничные возможности человеческого разума. Филлип, вы не соизволите снять фрак и закатать рукав рубашки?
Юноша подчинился, обнажив тонкое белое предплечье.
— Как я уже сказал, вы ничего не почувствуете, — твердо повторил гипнотизер.
С этими словами он театрально взмахнул блеснувшей в свете прожекторов иглой и под приглушенный ропот зала вонзил ее в руку юноше. К удивлению Лиллиан, крови почти не было — лишь несколько крохотных капель, которые гипнотизер смахнул платком. Он нажимал на иглу, пока ее кончик не покаялся с другой стороны руки молодого человека. Все это время лицо юноши оставалось бесстрастным, а тело не выказало ни малейших признаков боли. Филлип ни разу не вздрогнул и не сморщился, пока сквозь его тело проходила острая сталь.
— Итак, — спросил месье Лекок Филлипа, — как вы себя чувствуете?
— Спасибо, хорошо, — ответил тот ровным бесстрастным голосом.
— Отлично, Филлип, просто замечательно! — воскликнул гипнотизер, аккуратно извлекая иглу. Потом он повернулся к залу: — Дамы и господа, давайте поприветствуем нашего отважного Филлипа!
Аплодисменты были долгими и искренними, в равной мере выражая и восторг зрителей, и их облегчение. Люди улыбались и толкали друг друга локтями, радуясь тому, что можно перестать волноваться за человека на сцене, с которым каждый в зале невольно отождествлял самого себя.
Все остальные номера программы были вариациями первого. Месье Лекок вызывал доброхотов группами и поодиночке, предлагая им читать стихотворения, петь песни или вытворять разные глупости. Среди прочего он продемонстрировал залу образец подлинного человеческого страха, заставив одного из вызвавшихся встать на стул и вообразить, что это крохотный горный уступ.
— И это, дамы и господа, не актеры, а самые обычные люди — такие же, как вы. Вы стали свидетелями действия еще почти что не изученной силы человеческого разума. То, во что вы верите, становится явью!
Лиллиан с любопытством следила за происходящим на сцене, хотя самым сильным впечатлением вечера остался номер с иголкой, безболезненно пропущенной через тело живого человека. Интересно, подумалось ей, нельзя ли использовать эту технику в медицине, чтобы утишить страдания больных людей? Хотя, тут же одернула она себя, все это вполне могло быть простым трюком, игла — фальшивой, а Филлип — подсадной уткой. И все же конец представления Лиллиан встретила с сожалением и долго еще аплодировала вместе со всем залом, переживая, что ее племянник был лишен возможности увидеть все это собственными глазами…
Стоило гипнотизеру войти в гримерку, его широкие плечи поникли — переполнявший тело на протяжении всего вечера азарт исчез, и мужчина почувствовал себя едва живым от внезапно навалившегося измождения. Он сбросил фрак и развязал мокрый от пота кушак, стащил липнувшую к телу сырую рубашку и отшвырнул ее на зеленый диванчик в дальнем углу. Потом он рухнул в установленное перед гримерным зеркалом кресло и, закурив сигарету, уставился в собственное отражение. Глаза казались мертвыми, в них не было души.
— Да?
— Это я, Калвин, сэр.
— Уходи, — французский акцент исчез, его заменил выговор уроженца Северного Лондона.
— Но тут вас поклонники ждут…
— Избавься от них.
— Но как?
— Как угодно — скажи, что я заболел, умираю, в конце концов! Что хочешь, то и говори.
После короткой паузы он услышал звук удаляющихся шагов и спустя еще несколько затяжек откинулся на спинку кресла, запрокинув лицо с крепко зажмуренными глазами далеко назад.
Разве можно умереть, подумал он, если ты и так уже мертв?
— Похоже, у меня появился… советчик — можно, наверное, назвать его так, — сообщил Иэн своей тетушке.
Они сидели посреди ее гостиной перед ревущим в камине пламенем за очередным воскресным чаепитием. Ростбиф был уже съеден, и теперь Иэн наслаждался чаем с шортбредами, а Лиллиан одновременно с этим чинила его платье. В свое время она настояла на том, что станет заниматься этим раз в месяц. Иэн тогда сделал вид, что он против, а Лиллиан притворилась, будто верит в искренность его протестов.
— Да? — рассеянно сказала Лиллиан, не сводя глаз с иголки, в которую пыталась вдеть нить. Тетушка Иэна страдала дальнозоркостью, но ни за что на свете не согласилась бы надеть очки. Держа иголку на свету, она страдальчески морщилась, пытаясь поддеть крохотное ушко кончиком нитки. Иэн отлично знал, что свою помощь лучше не предлагать. — Что за советчик такой?
— Он библиотекарь.
— Где ты его нашел?
Иэн улыбнулся. Тетушка Лиллиан обожала истории.
