Его гость не спеша подошел к буфету, выбрал одну из бутылок и, выдернув стеклянную пробку, щедро плеснул в граненый тамблер. Потом поднял его на свет люстры и, взвихрив жидкость, полюбовался заигравшими в стекле бликами газового пламени.
— Красиво, правда ведь? — сказал он и, опрокинув в себя почти половину содержимого тамблера, вновь лениво опустился на диванчик. — А тебе разве не интересно, где я был?
— Нет! — с содроганием ответил Генри.
— Я ведь в последний раз вообще ничего не собирался делать. Само собой получилось. Но нужно признать, что это было восхитительно.
— Заткнись! — сказал Генри.
— А я-то думал, что тебе нравятся мои маленькие истории.
— Просто замолчи.
Гость пожал плечами. Они сидели — оба скованные тяжелой, как цепь, тишиной, которую нарушало лишь размеренное тиканье каминных часов.
Наконец Генри заговорил:
— Зачем ты вообще пришел? Чего тебе надо?
— Ку-ку! Разве так разговаривают с собственной плотью и кровью?
— Тебе денег нужно? Или алиби? Переодеться, может? — последнее он добавил при взгляде на запачканную кровью рубашку гостя.
А тот между тем уже раскуривал сигарету, которую выгатил из стоявшей на столе серебряной сигаретницы:
— Ты разочаровываешь меня, Генри. Я по-дружески заглянул к тебе, и так-то ты меня принимаешь! Право, я уязвлен в своих лучших чувствах.
Рывком поднявшись со стула, Генри подошел к окну, раздернул багровые жаккардовые портьеры и замер, глядя на расстилавшуюся внизу улицу.
— Ведь ты же понимаешь, что так не может продолжаться дальше? — наконец сказал он.
— Ты о чем? Об этой дрянной погоде или об отеле? Может, о своем ангажементе в Королевском театре?
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
— Ну так почему бы тебе просто меня не сдать? Боишься, что это подкосит твою блестящую карьеру?
Генри резко развернулся с выражением такой ненависти на лице, что человек на диванчике отшатнулся, вжавшись в мягкие подушки. Однако в следующее мгновение самообладание вернулось к нему.
— Ку-ку, Генри, — сказал он с наглой ухмылкой, — или, может, мне называть тебя месье Лекок? Я твои мысли насквозь вижу — не думаешь же ты, что мое убийство тебе с рук сойдет? Все равно ведь как-то да проколешься, и тогда не я, а ты остаток жизни за решеткой проведешь.
Генри стиснул кулаки и процедил:
— Избавить мир от такого, как ты… Видит Бог, оно того будет стоить.
Гость негромко рассмеялся:
— Ты не убийца, Генри. Оставь это дело профессионалам.
Генри вперил сосредоточенный взгляд в глаза гостя. Несколько мгновений тот равнодушно смотрел на него в ответ, а потом его плечи обмякли, взгляд остекленел, а сигарета повисла в ослабевших пальцах, готовая вот-вот-вот упасть на бархатный ковер.
— Ты никого не хочешь убивать, — медленно произнес Генри, — тебе очень жалко всех, кому ты причинил вред, в ты больше никогда не сделаешь ничего подобного.
Его гость ухмыльнулся и выпрямился в кресле.
— Ты правда думаешь, что твои фокусы на меня подействуют? Наивный. Да я их все лучше тебя знаю!
Генри с отвращением отвернулся и скова выглянул в окно. Люди спешили по тротуарам, с головой погруженные в суетную рутину своих жизней. Он почувствовал себя бесконечно далеким от них, едва способным воскресить в памяти какое-нибудь из невинных повседневных удовольствий жизни — теплый камин в конце долгого дня, горячую кружку какао зимней ночью или теплое прикосновение женской руки. Генри был заводным автоматоном, механически отрабатывающим движения живого человека, а настоящая жизнь смотрела на него с другой стороны зеркала. Все, что когда-то доставляло ему удовольствие, теперь казалось неживым и бессмысленным. Единственным утешением оставались сигареты.
— А знаешь, — вновь заговорил его гость, — ты ведь не имеешь никакого права презирать меня. Должен же кто-то играть злодея. Ты мне благодарен должен быть.
— Не ерничай, — сказал Генри, не оборачиваясь.
— Сам знаешь, чьих это рук дело. Год за годом стравливал нас, заставлял хватать друг друга за глотки. О чем он вообще думал, когда…
— Хватит! — крикнул Генри.
— Еще скажи, что любил его, — фыркнул гость. Он склонил голову набок и презрительно ухмыльнулся. — А ведь любил, да? В рот ему смотрел, чудовищу этому. Мерзость какая.
— Это ты чудовище! — от переполнявших его эмоций голос Генри сорвался на хрип. Он резко развернулся и пошел к маленькому сейфу, спрятанному за картиной с идиллическим сельским домиком под соломенной крышей. Отбросив картину в сторону, он дрожащими пальцами стал поворачивать колесико, потом распахнул толстую дверь и вытащил несколько пухлых пачек банкнот.
— На, — сказал он, бросая их на диван, — бери. Делай с ними что хочешь, но только больше сюда не возвращайся.
Его гость откинулся на мягкие подушки и скрестил на груди руки:
— А, так ты откупиться решил? А что насчет твоей собственной вины — от нее тоже откупишься? Сколько денег нужно, чтобы от кошмаров избавиться и от тьмы в голове? Ты ж полон греха, он в крови твоей — за какие деньги эту реку иссушить можно?
