Бернадетта не сдержала дрожи. Ей, конечно, и самой не раз приходилось видеть отсутствующий взгляд тех несчастных, что без остатка предались пагубному зелью, — их нередко можно было встретить в виндах и проулках Кэннонгейта. Те из них, у кого не было средств на утоление губительной жажды, вскоре начинали торговать своим телом.
— По всей видимости, зельем этим ее до недавних пор Стивен обеспечивал, — задумчиво сказал Иэн.
— Да, сэр. Бог знает, где он его брал.
— Дядя знает?
— Да уж не мог не заметить, хотя мне и слова не сказал, благослови его Господь.
— Где он сейчас?
— В конторе. Мистеру Вайчерли и по сию пору замены не нашел, так что сидит там, сердечный, допоздна.
— Бернадетта, — сказал Иэн, — я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, где мистер Вайчерли мог добывать это вещество. Вполне возможно, что от этого зависят жизни очень многих людей.
— Лауданум-то?
— Лауданум — это производный продукт опиума, как вы, наверное, и без меня знаете.
— Э-э… ну да, припоминаю, сэр.
— Так что, если у вас есть хоть какие-то предположения касательно того, где мистер Вайчерли мог приобретать опиум, я бы искренне попросил…
— Постойте-ка, — перебила она, — мистер Вайчерли и верно не раз говорил, что в заведение какое-то ходит, да как оттуда ни придет — все не в себе, ну… под воздействием, так скажем.
— Что за заведение?
— Да будто бы про сову что-то… Я так поняла, что это навроде паба, но ведь и недопоняла чего, может?
— Больше ничего не помните?
— Китайца несколько раз вспоминал какого-то, Понг звать. Я потому запомнила, что на игру похоже — пинг-понг… Ну его еще виф-ваф называют, — добавила она в ответ на непонимающий взгляд Иэна.
— Ах да, — кивнул он, — настольный теннис.
— Вот-вот.
— Спасибо, Бернадетта, — Иэн поднялся и, наклонившись, поцеловал добрую женщину в лоб, — вы мне очень помогли.
Служанка покраснела и замахала на него руками, на которых еще местами лежала мука:
— Пустое! Хоть бы это вам помогло бы того найти, кто бедного мистера Вайчерли убил.
— А вы пока приглядите за мисс Харли, хорошо?
— Все сделаю, сэр.
Выходя из дома Харли, Иэн почувствовал, что его шатает от голода. Голова была легкой, как воздушный шарик, а ноги будто и вовсе не касались земли — Иэну казалось, что он не шагает, а почти летит нал мостовой, словно помощник фокусника. Купив у первого же прилавка пирожок с мясом, он чуть было не подавился, проглотив его в один присест. Потом Иэн вытер пальцы платком и решительно зашагал в сторону Кэнонгейта — средоточия всего темного, недоброго и противозаконного в Эдинбурге.
Джордж Пирсон задумчиво стоял у выходящего на Роял-террас окна, на подоконнике исходила паром чашка горячего чая. В его хотя и просторной, но изрядно захламленной семикомнатной квартире свободного места было мало, так что подоконники часто превращались в импровизированные столики. Нижняя часть окна запотела от пара, но Джордж вполне отчетливо видел простирающуюся внизу улицу. Он смотрел на пешеходов, спешащих по мостовой тремя этажами ниже, и мог различить черты каждого, сам при этом оставаясь невидимым за скрывавшими его полное тело зелеными парчовыми портьерами.
Он всегда чувствовал себя уютнее, прячась за чем-нибудь — конторкой консультанта ли, занавесками или дверными косяками. Джорджу казалось, что вне укрытий, у всех на виду, его тело становится беззащитным, болтается в пространстве, как бесполезный придаток, цель и смысл которого он попросту не в силах был осознать.
А потому Джордж коллекционировал. Фарфор, мебель, кружевные салфетки, книги по истории разных стран — без разницы. В окружении всех этих предметов он чувствовал себя в безопасности, под защитой. Собирательство утешало его, заполняя внутреннюю пустоту, ненадолго удовлетворяя постоянный неутолимый голод. Все эти вещи были лишь физическим воплощением чего-то гораздо более глубокого и важного. Джорджа мучила мысль, что вся мудрость человечества может однажды исчезнуть в мгновение ока. Он верил, что в недрах каждого неодушевленного предмета сокрыто что-то бесконечно более важное и нужное, чем банальный материалистический мир.
Взяв чашку и сделав глоток, Джордж сморщился. Он забыл купить сахару, да к тому же передержал чайник, так что теперь этот дорогой улун стал горьким. Джордж вернул чашку на изящное бледно-голубое блюдце. Он не мог избавиться от странного беспокойства. Даже взгляд на чашку с блюдцем, замечательный и очень недешевый образец знаменитого далтоновского фарфора, не смог успокоить взбудораженные нервы. Все субботнее послеполуденное время он провел за книгами, вот только это были не труды по истории или ботанике, как обычно, нет — на этот раз Джордж обратился к теме преступности во всех ее подробностях, кровавых и непристойных.
Преступления были страстью Джорджа, а уж в изучение интересующих его тем он всегда уходил с головой. К тому же стоило признать, что он был более чем увлечен инспектором Гамильтоном. Ладная фигура Иэна и его пытливые серые глаза зачаровали Джорджа Пирсона.
