Он сделал еще один глоток горького чая и остановил свой взгляд на юной парочке, рука об руку идущей по мостовой под его окнами. Девушка доверчиво прижалась к спутнику, и хотя опущенная вуалька мешала разглядеть черты ее лица — эта поза и каждое мельчайшее движение спутников дышали подлинным счастьем. Одеты оба были просто, а значит, подумал Джордж, о богатстве говорить не приходится, но при виде такого беззастенчивого счастья его сердце сжалось от зависти. Он знал, что никогда не сможет так же публично выразить свои чувства — они в глазах общества были извращением. Живущие в его теле желания можно было удовлетворить лишь в притонах самого низкого пошиба, но сама мысль об этом не вызывала у Джорджа ничего, кроме отвращения.
Несмотря на свою захламленную квартиру, Джордж Пирсон был человеком весьма брезгливым, и мысль о том, чтобы лапать какого-то незнакомца в темной вонючей комнатушке, казалась ему невыносимой. Являясь прирожденным романтиком, Джордж мечтал о любви, а не о похоти, жаждал союза душ, а не грубого животного совокупления. Он жил в состоянии постоянного неудовлетворенного желания, мучимый образами торжествующей вокруг любви. И все же, думал он, эта острая сладость неудовлетворенного желания лучше, чем вообще ничего.
В день своего знакомства с инспектором Гамильтоном Джордж твердо вознамерился помочь ему всем, чем только сможет. Он остановил свой взгляд на груде книг, сваленных около его любимого глубокого кресла, подголовник и подлокотники которого украшали кружевные салфетки. Книга, которую он сейчас читал, лежала в самом кресле, распахнутая на главе о мотивации преступника. Вот что не до конца понятно во всех этих убийствах, подумалось Джорджу, хотя… Могло ли статься, что у него с преступником гораздо больше общего, чем можно было ожидать?
Джордж еще раз взглянул на пожелтевшие по краям страницы. И не означает ли это, что убийцу вполне можно встретить в одном из тех мест, которых сам он так долго избегал? Кобальтовая синь неба за окном постепенно темнела, Джордж в нерешительности прикусил губу, а потом шагнул к висящему на вешалке пальто. Сгущающаяся ночь и пряный искус опасности манили его. Джордж чувствовал толчки быстрее забегавшей по жилам крови. Запирая дверь, он понял, что никогда еще не чувствовал себя настолько живым.
Знай шотландский король Давид Первый, заложивший в 1128 году Холирудское аббатство, что однажды его детище превратится в резиденцию британских королей, он наверняка проклял бы дело рук своих. Судьба же окрестностей аббатства, известных как Кэнонгейт (от древнешотландского «гайт», то есть «дорога»), оказалась и того печальней. Некогда получившее имя от каноников аббатства, место это со временем превратилось в обитель нужды и всевозможного греха. Когда эдинбургская полиция объявляла в розыск очередного преступника, начинать поиски практически всегда следовало здесь — в кварталах шатко взгромоздившихся друг на друга ветхих домишек, пронизанных причудливо вьющимися среди осыпающихся стен и просевших фасадов виндов и проулков.
Именно сюда и привело Иэна Гамильтона продолжение его расследования. Если кто-то хотел без лишних вопросов разжиться порцией опиума, ему была прямая дорога в Кэнонгейт. И вот Иэн, вооруженный только смутными фактами упоминания жертвой совы да китайца по имени Понг, отправился искать то место, где Стивен Вайчерли покупал опиум.
По случаю вечера субботы местные пьяницы и бузотеры, не упускавшие случая гульнуть и в будни, вели себя особенно вызывающе. Здесь же по грубым мостовым бродили хорошо одетые обитатели Нового города, выглядывая себе спутницу для ночи греховных удовольствий среди ветхих жилищ местных жителей — малоприятного сборища воров, громил и карманников. Именно тут размещалась бóльшая часть городских скотобоен, а также немало пабов, отчего на улицах Кэнонгейта стояла своя особая вонь — густая смесь запахов теплой крови, холодной стали и скисшего пива. Окна запертых скотобоен зияли темнотой, а вот бары призывно освещали улицы — из их незакрывающихся дверей вырывалось пьяное пение, и один за другим выбегали дюжие громилы. Аккуратно обходя кучи мусора и груды навоза, Иэн прошел под стеной «Зайца и гончей». Изнутри раздавался нестройный хор из полудюжины пьяных голосов, распевающих популярную непристойную песенку:
Иэн покачал головой — неизменная страсть к соединению половой и сортирной тем всегда озадачивала его. Когда он думал о женщинах (хотя обычно старался этого и не делать), то совсем не так, как о них пелось в соленых застольных песнях. В следующее мгновение у него из-за спины раздался знакомый голос:
— Бессмысленный рев великого немытого[52] — отталкивающе, не правда ли?
