Филомен бережно и уважительно поднял ее под руку и повел из кабинета. Слуги, встречавшиеся им по дороге в коридоре, низко кланялись; Артазостра улыбнулась при виде этого знака почитания, без которого люди востока не мыслили жизни, а Филомен поморщился.
Он всегда был и навеки останется эллином! Но таким эллином, который чужд и своим, и персам!
Они вошли в просторный зал с высоким сводчатым потолком: здесь было свежо, как в саду, и не только потому, что из зала ступеньки вели на озелененную террасу. Посреди зала бил фонтан. Сатрап Ионии недавно приказал устроить его для жены: персиянка, со своей склонностью к затворничеству, нечасто выходила в сад.
Они сели рядом на скамью у фонтана, и Филомен приказал подать гранатового сока и фруктов.
Однако Артазостра недолго усидела рядом с мужем: ее взор обратился на другую, затененную, половину зала, которая невольно привлекала внимание всех, кто приходил сюда. В другое время в центре внимания должен был быть фонтан: но теперь…
Персиянка быстро встала и подошла к статуе, стоявшей в тени. Это было изваяние могучего греческого воина, прикрывшегося массивным круглым щитом и присевшего перед тем, как метнуть копье. Плащ, скрепленный фибулой на одном плече, разметался по постаменту, но в остальном фигура копьеносца была нагой: и исполненной такой силы, что приводила в оцепенение всех, кто долго смотрел на нее.
Артазостра протянула руку к мраморному воину, но опустила ее, не дотронувшись.
Сцепив руки на животе непроизвольным защитным жестом, персиянка отступила и воскликнула, посмотрев на супруга:
- Почему ты не уберешь его отсюда?
Филомен встал с места и подошел к статуе с другой стороны.
- Разве ты не чувствуешь, как это прекрасно… и правдиво? - воскликнул эллин. - Разве ты до сих пор не понимаешь нашего искусства?
- Я понимаю, - персиянка говорила почти правильно. - Но ему… нет места здесь! Не место! Пусть стоит в саду!
Муж приподнял ее взволнованное лицо за подбородок и погладил по щеке.
- Пока нельзя, - ласково сказал Филомен. - В нашем саду бывает слишком много людей! И хотя я почти не принимаю у себя афинян, а тем более спартанцев, нельзя забывать об осторожности!
Он улыбнулся и обещал:
- Скоро я уберу эту статую с твоих глаз.
Потом прибавил, нахмурив низкие брови:
- Ей не место здесь, а тем более в Афинах или Спарте! Они и без того не прекращают грызню!
Артазостра вздохнула, глядя на мраморного спартанца.
- Это прекрасно, но…
Персиянке не хватило слов.
- Но обречено смерти, - закончил муж. Он улыбнулся с печальной гордостью. - Каждый из них готов умереть, Артазостра! Но что останется у нас, если погибнут все эти воины, из которых самый малый так велик?
Артазостра повела головой.
- Но ведь они неизбежно погибнут, если не склонятся перед Дарием!
Филомен, не слушая жену, медленно обошел статую.
- Эти полисы дают миру лучшее, что он когда-либо видел, - проговорил эллин. - Спарта и Афины! Но у себя это лучшее обречено на гибель!
Персиянка рассмеялась.
- Так ты думаешь вывезти из Эллады все прекраснейшее, что создали ваши мастера, - Артазостра перешла на персидский. - Пока мой народ не уничтожил ваши сокровища… в своей слепоте? Но твой народ может создавать эти сокровища, лишь пока вы сами слепы к остальному миру!
Филомен взглянул на супругу, изумленный столь метким замечанием. Потом коснулся своей подстриженной черной бороды.
- Ты права, - сказал эллин с глубокой печалью. - Вся Эллада падет, потому что избрала такую участь, противопоставив себя остальному миру! Лишь обычаи предков и боги предков дают нам силу, а значит… значит, я должен продолжать лгать моему народу во имя его блага. Я вышел из него, но никогда уже не смогу к нему вернуться.
Персиянка сочувственно взяла супруга за руку. Тот словно не заметил этого.
- Бедная Спарта! Великая Спарта! - воскликнул Филомен, глядя на статую лаконского атлета.
Он усмехнулся.
- Эта статуя могла бы сплотить греков против всех врагов, если бы они прежде того смогли договориться! Но сейчас такое необычайное явление лишь усилит наши раздоры!
Филомен рассмеялся.
- Я слышал, что несчастный Гермодор слег, утратив свое лучшее творение, а когда встал на ноги, совсем бросил ваять. Он больше не создаст ничего подобного: а значит, в Афинах сохранится мир!
Родственница Дария, казалось, уже утратила интерес к разговору.
- Твоя сестра скоро приедет?
- Говорит, что скоро, - ответил Филомен.
Тут он не выдержал и воскликнул, глядя на жену:
- Как ты смеешь ревновать? Мы с нею выросли вместе, и со смерти наших родителей у меня не осталось никого, кроме Поликсены! Я дал тебе все…
Артазостра взглянула на супруга и тут же потупила черные очи.
- Я не смею ревновать, - чуть улыбнувшись, сказала азиатка. - Я лишь хотела спросить тебя о твоей сестре! И я понимаю, что эта женщина принадлежит своей семье, - прибавила она.
Филомен кивнул.
- Так успокойся.
Артазостра поклонилась, сложив руки на животе.
- Может быть, ты сейчас пойдешь со мной к нашему сыну? - спросила она.
- Позже. Ты иди к Дариону сейчас, если желаешь, а я приду позже, - обещал муж.
Артазостра улыбнулась.
