Учительница принялась листать свой блокнот. Весь класс следил за поединком между ней и Тимом.
— Надеюсь, Тим, ты понимаешь, что ходишь по самому краю.
Тим поднял обе руки, как бы сдаваясь.
— Если я и дальше буду продолжать в том же духе, мне грозит получить пощечину.
— Это ты сказал, не я!
Учительница была уже на грани того, чтобы по-настоящему выйти из себя, Юлия слишком хорошо знала признаки такого состояния, чтобы их не заметить. Но учительнице удалось улыбнуться, и в одно мгновенье Тим превратился в милейшего, разумнейшего ученика.
На большой перемене одноклассники окружили Тима. Правда ли это, про шесть миллионов лет?
— И вообще, — сказал Карл, — ты можешь представить себе шесть миллионов лет? Потому что… если ты не можешь себе этого представить, то… то тогда это всё равно, как если бы их и не существовало, — он смущенно почесал в затылке.
Тим немного подумал и улыбнулся:
— А тысячу лет ты можешь себе представить?
— В каком смысле? Год за годом? Как вообще можно представить себе что-то, что нельзя потрогать? — буркнул Карл, поднося ко рту бутерброд.
Ноа ухмыльнулся своей самой глупой ухмылкой:
— Я могу представить себе многое, чего нельзя потрогать.
Макс хлопнул его по плечу.
— Можно-то можно, только это не разрешается.
Тере удалось посмотреть на этих двоих сверху вниз, хотя они оба были выше ее. Мальчишки начали было драться, но скоро прекратили возню, встали, скрестив руки на груди, с разных сторон от разговаривающих и теперь корчили друг другу рожи. Юлия обратила внимание, что даже лучшие друзья Тима до него не дотягивают.
— Я могу представить себе сегодня, завтра, послезавтра, следующее Рождество, но сильно дальше — уже нет, — задумчиво сказала Тере.
— Глупости. Ты же, например, говоришь, что хочешь стать ветеринаром, а это уж точно будет позже следующего Рождества, — сказала Шанталь.
«Ага, — подумала Юлия, — значит, теперь она уже хочет быть не писателем, а ветеринаром. Тоже хорошо». Тут Юлия заметила, что не стоит, как обычно, у стены, в стороне от других. Не потому ли это, что рядом Лейла?
— Но «представлять себе» — это же совсем другое! — Тере несколько раз кивнула, как будто желая придать веса своим словам. — Ну, то есть если я представляю, что будет в апреле, то могу думать, что буду примерно такой же, как сейчас, может, на сантиметр выше. Но я же понятия не имею, какой буду через пять лет, или через десять, или через сто.
Тут вмешалась Клара:
— Через сто лет тебя давно не будет на свете. Это уж точно, — она откинула волосы с лица. — Хотя нет, и это необязательно. Недавно говорили про одну американку, которая умерла в сто четырнадцать лет.
Тере пожала плечами.
— Может быть. Но дело же не в этом… Я о том, что понятия не имею, какой я буду через десять лет. Может, стану совсем другой. А представлять себе, что со мной будет, я могу, только если я — это я, так? Если я — не я, представлять уже ничего невозможно. Чтобы что-то представить себе, обязательно нужна я, так? И если это так, то что-то выйти может только со мной, а без меня — нет. Вот такая ерунда!
Шанталь положила руку ей на плечо:
— Либо ты несешь полный бред, либо ты жуть какая умная…
— Мой папа говорит, что по большому счету это одно и тоже, — вмешалась Ида.
Юлия удивлялась, как серьезно все отнеслись к тому, о чем говорил Тим, и как все друг другу давали высказаться. Лейлу это всё, наверно, совсем сбивало с толку — она ведь по-немецки пока знала только несколько слов. Она переводила взгляд с одного на другого, как будто, если смотреть прямо в лицо, станет понятнее, что человек говорит.
Макс повернулся к Тиму:
— Скажи, а эти шесть миллионов лет для тебя важны? Ну, я имею в виду, они по-настоящему тебя беспокоят?
Тим поднял руки:
— Сначала мне было совершенно плевать, а потом я вдруг представил себе, как это — когда тебя пожирает Солнце. Но к тому времени всё равно людей давно уже не будет, и это тоже была не очень радостная мысль…
Юлии не понравилось, что Макс глупо захихикал. Тим, казалось, этого не замечал и продолжал:
— В общем, я почувствовал, что кусок времени просто отрезали, и ты такой стоишь, а в руке у тебя жалкий клочочек времени, всего пара минут или типа того — ну и зачем тогда было чистить зубы с утра?
Все, кто стоял вокруг, в замешательстве посмотрели на него, и вдруг на школьном дворе сделалось так тихо, что слышно стало щелканье ножниц, которыми завхоз подстригал живую изгородь. Тим смотрел на землю и молчал.
В первый раз Юлия заметила, что он может относиться к чему-то серьезно, совершенно серьезно, что он не всегда просто шут гороховый, которым так любит прикидываться. Она бы с радостью что-нибудь сказала ему, если бы только знала что. Но пока Юлия размышляла, зазвонил звонок на урок, и это ее одновременно расстроило и обрадовало.