– Пошла ты к черту, Линник! – с каждым ударом града Тая злилась все больше. – За Оську ты ответишь еще…
Прошла целая вечность, которую она, спотыкаясь и стуча зубами, брела по Приморскому шоссе. Мимо, застигнутые внезапной непогодой, бежали по-летнему одетые люди.
– Град! – кричали они, но стоило им отбежать на пару десятков метров, как ледяной шквал прерывался, сменяясь тихим весенним штилем.
Час, другой прошел в пути, постепенно вокруг стемнело. Приморское шоссе вывело к поселку Ольгино, а это было уже совсем близко к городу. Как она глубокой уже ночью добралась от Приморского района на Васильевский остров, Тая не поняла сама, – видимо, вел какой-то внутренний навигатор, а сил придавали остатки упрямства и злости. Служебники Линников постепенно ослабели и отстали, хотя до Наличной улицы на голову все еще крапал холодный дождь.
Тае казалось, что она идет как робот, едва переставляя каждую ногу, уговаривая себя сделать следующий шаг. Дождь прекратился, как только впереди показались огоньки в родном дворе. Вот и детская площадка, и Тая не села, а упала на скамейку. Сил, чтобы встать, зайти в подъезд и подняться до квартиры, уже не было.
Свет в ее окнах горел и в комнатах, и на кухне: тетка не спала и сейчас наверняка переживала, не спали и Елесины.
«Вы просто из окна выгляните, мне не добраться домой», – Тая с тоской смотрела на зовущие огни, и двор кружился над ней желтой стаей окон и темных пятен.
Спустя какое-то время послышался невнятный возглас, и ей показалось, что над ней склонился Оська, хотя по очертаниям физиономий было две, а не четыре.
– Таська! Ну, четыре часа ночи уже! – донесся знакомый и до боли родной голос. – Я уже весь район обегала, всех обзвонила… у тебя телефон сел, что ли?
Тая подняла глаза: в темноте двора мутно расплывались пятна горящих окон, над ней склонилось встревоженное круглое лицо Ирки Елесиной, где-то за ее спиной маячила озадаченная физиономия Бугаева.
– Не делать ничего… понимаешь? – зашептала Тая, и собственное горло показалось ей раскаленным, как будто в нем тлели жгучие угли. – Отец сказал – ничего не делать и меня под землю чуть не… Я ничего не знаю, я совсем запуталась. Луна будет огромной, когда мой убийца придет… Бабочка – это было помощью или нет?
– Да она бредит! – ко лбу вдруг приложилась Иркина ладонь, которая показалась ледяной, и Тая дернулась, болезненно морщась.
– У нее жар, она же не соображает ничего! Добегалась с этими своими… погоди, тебе ведь до перекрестка же сейчас надо? – сообразила Ирка.
– Ир, нет… мне домой, – с трудом просипела Тая, закрывая глаза.
Мир схлопнулся, свернулся и стал маленьким, ограничившись кроватью, тумбочкой возле нее и кругом желтого света от настольной лампы, в котором, как кратер вулкана, дымился горячий чай. Это был уютный мир, вселенная шерстяного пледа, спящего рядом верного кота и лимонов с медом. Не прекрасная неявь, но здесь было бы терпимо, если бы не горящая болью кожа и разодранное кашлем горло.
Тая металась в кровати то от жара, то от озноба, по коридору слышалась беготня перепуганной тетки.
– Острое респираторное, – отрывисто бросала вызванная из поликлиники врачиха, покрывая волнами нечитаемых каракулей листок бумаги. – В горло… так… против жара, если выше тридцати восьми…
– Была очень высокая температура! – встряла тетка. – Такой бред был, просто ужас – страшно было слушать: про всяких демонов и…
– Полоскания ромашкой… – продолжала равнодушным голосом врач. – И если не будет улучшений, назначаю курс антибиотиков.
– Не надо этой дряни, желудок убивать только, – прогудела Вера Елесина, возникнув из недр коридора. – Я сама врач. Ребенку семнадцать лет, и если при каждой простуде травиться антибиотиками, то…
– О-о, – простонала Тая, засовывая голову под подушку.
Только сейчас ей не хватало яростной перепалки двух врачих, одна из которых бывшая некромантка с характером бульдога.
И снова был сон, который принес легкое облегчение: температура упала, что вызвало испарину и слабость.
– Тасечка, – тихо, но настойчиво звал голос тетки. – К тебе пришли. Слышишь?
Прийти могла Ирка с домашними заданиями из школы, но из-за Елесиной тетка будить ее не станет. Стало быть, дело заключается в ком-то другом, и Тая открыла глаза.
Сейчас у тетки было особенное, «максовское» выражение лица, которое означало: пришел Громов, обрушилась невероятная радость на их темную убогую квартирку.
– Тасечка, к тебе ребята пришли, – с придыханием лепетала тетка Рита. – Из подготовительной группы твоего университета. Макс, проходи, что же ты стоишь-то в дверях! Ой, конфеты! Спаси-ибо…
– Вам, Маргарита Ивановна, – Макс был учтив, вручая яркую коробку. – А нашей болящей – вишня в шоколаде.
Вторую коробку, перевязанную алой шелковой лентой, он положил на краешек кровати.
Делегация, которая явилась лицезреть Тайкину ангину, состояла из Макса, его верной тени – Маши Диканской и вездесущей Ирки, круглое лицо которой выглядывало из-за волны Машиных темных волос.
