– Ну просто… не хочу, чтобы у тебя болели ноги, – говорю я, не знаю, что еще сказать, не знаю, какое мне дело. Наверное, мы друзья, а друзьям есть дело друг до друга, ему тоже есть до меня дело, почему он спрашивает?
– Мои ноги – не твоя проблема. Чего ты ко мне пристала? Оставь меня в покое, я же к тебе не лезу, и вообще ты странная.
Хоть я и знаю, что странная, мне это говорили многие, я и сама могу так о себе сказать, но сейчас, когда он это произнес, это вдруг звучит ужасно. Будто он сказал что-то обидное, и у меня почему-то наворачиваются слезы, хотя я не часто плачу, почти никогда. То есть из-за птички я, конечно, плакала, но обычно я не реву из-за того, что мне кто-то что-то не так сказал, сама не понимаю, что происходит.
– И что ты все время зыришь? – добавляет Франта, и я убегаю от него и вскоре догоняю Катку с Петром.
– А где Франта? – спрашивает Катка, а я говорю «не знаю», точнее, скорее кричу.
– Что такое? Вы что, опять поссорились?
– Не знаю, – повторяю я, но уже спокойнее.
– Он наговорил тебе гадостей, да? – говорит Петр.
Я пожимаю плечами. Хоть он и говорил гадости, мне не хочется им в этом признаваться. Катка почему-то смотрит на меня изучающе.
Мы идем дальше и подходим к окраине поселка, я им издалека показываю нужный дом, то есть мне кажется, что это он, только вот он заперт, и на окнах – ставни. Но Катка все равно говорит, что мы будем наблюдать, и назначает каждому место за кустами, я ложусь прямо в траву.
– Не обращай внимания, – говорит мне Катка, когда Петр отходит он нас на свой наблюдательный пункт. – Все мальчишки ужасные.
И тоже уходит, а я размышляю, правда ли это, что мальчишки ужасные. Ведь вчера Франта вел себя совсем по-другому, он был хорошим и нормальным. В какие-то дни они ужасные, а в какие-то – хорошие? Почему так?
На рябину слетаются птицы и клюют ягоды, и я пытаюсь сосредоточиться на этом, на птицах, как они прилетают и улетают, чтобы не пришлось думать о Франте, но до конца у меня не получается. Когда он наконец появляется, я смотрю на него, но он даже не взглянул в мою сторону, а Катка подзывает его к себе.
Дождь усиливается. Он уже не накрапывает, а льет по-настоящему, хорошо еще, у меня есть куртка, потому что становится холодно, а мы здесь, кажется, надолго, и потом я не смогу переодеться и залезть в теплую ванну.
У меня даже мелькает мысль, как здорово было бы сейчас поехать домой и залезть в теплую ванну, но тут приезжает на машине тот дед. И, увидев его, я сразу понимаю, что мы должны ему отомстить, пусть это глупость и месть ни к чему не приведет, но что-то сделать нужно. И я отсюда не уеду, пока мы как-нибудь ему не насолим.
K Франта садится рядом.
– Нормально? – Я показываю на его ноги.
– Что вы все заладили? – рявкает он на меня. – Я не какой-нибудь бедняжка, оставьте меня в покое!
Я вижу, как он злится.
– Это Мила тебе сказала? – спрашиваю я. – Что ты бедняжка?
Хотя вряд ли, конечно, потому что Мила так людей не оценивает.
– Зачем ей это говорить? Каждый и так видит, разве нет? Я всего лишь урод, бедняжка, все так на меня смотрят.
Я молчу, конечно, я услышала, что он сам себе противоречит, но, наверное, лучше сейчас не обращать на это внимания. Я размышляю, что ему ответить, можно ли сказать, что каждого мучает что-то свое: я, например, толстая – но, кажется, это слабовато, ведь он правда не может нормально ходить, что гораздо хуже, наверное. К тому же я могу похудеть, мама все время это твердит, просто нужно больше заниматься спортом. Так что я сама виновата – значит, это другое.
– Так ведь? Вы даже не хотели брать меня с собой, – ворчит он. Я смотрю на него, и вдруг меня осеняет, что ему ответить.
– Мила это так не воспринимает.
– Ну да, конечно, – говорит он.
– Да, конечно, – повторяю я. – Она вообще о таких вещах не задумывается.
– Да, потому что она сама ущербная.
Тут я разозлилась, что он о Миле так говорит.
– Ты удивишься, но девочкам важнее, какой ты человек, а не то, как ты выглядишь. Так что, пусть ты и умный, и остроумный, но ведешь ты себя по-свински, поэтому тебя люди не любят, а не потому, что ты… ходишь на костылях. Идиот.
Я отхожу от него. Мальчишки на самом деле ужасные, я это сказала не только для того, чтобы утешить Милу: им важнее, как девочки выглядят, а не какие они сами по себе, их интересуют только красивые дуры, и хоть Мила и хорошенькая, и даже красивая, она не дура, поэтому все так сложно.
Но потом мне приходит в голову, что, может, Франта чувствует себя, как я вчера, когда у нас украли спальники. Но только Мила-то – хорошая. И я возвращаюсь к нему и говорю, чтобы он не боялся.
– Чего это? – говорит он.
– Ну… Милы, – говорю я, потому что не знаю, как еще это объяснить, а он на меня пялится.
– Не пялься и просто не будь таким противным, вот и всё, – говорю я и ухожу.
Я отхожу чуть дальше и прячусь за кустами, проверяю, на месте ли Мила, Петра мне не видно, он на другой стороне. Хорошо, что я не стала с Франтой дольше говорить, потому что минуты через две приезжает красная «шкода», из нее выходит какой-то дед, захлопывает дверцу и идет в дом.