– Так точно, товарищ Сталин. Я прошу вас позволить мне выехать из Москвы на гастроли, – я сделал паузу. – И если возможно, больше не вызывать меня.
Сталин усмехнулся.
– Насколько мне известно, очень многие мечтают, чтобы их вызвали ко мне. Вы редкая птица, Мессинг.
– Да, товарищ Сталин.
В этот момент в комнату вошел Берия.
– Лаврентий, мы тут кое-что обсудили с товарищем Мессингом. Полагаю, не следует ему мешать выступать перед публикой. Как ты считаешь?
Лаврентий Павлович поспешил пожать мне руку.
– Вполне согласен, Иосиф Виссарионович. Товарищ Мессинг цений специалист. Его дар вполне можно использоват в пропагандистских целях.
– Лаврентий, ты не понял. Он просит оставить его в покое.
На лице Берии нарисовалось искреннее неодобрение, однако вождь не обратил внимания на недовольство наркома и настоятельно добавил:
– Полагаю, с этим можно согласиться.
Берия понимающе кивнул.
Сталин прошелся по кабинету.
– Товарищ Мессинг утверждает, что Гитлер никогда не высадится в Англии.
– Но все развэдданние подтверждают, что вторжение начнется в пределах двух-трех месяцев. Этот мошенник не упустит шанс…
Сталин саркастически усмехнулся и переспросил:
– Не упустит шанс? Каким же это образом немцы преодолеют Ла-Манш, когда начнутся шторма? Я не слышу ответа, Лаврентий, а твой подопечный Мессинг ответил, и, как считает товарищ Сталин, ответил верно.
Берия побледнел, однако выдержки и опыта хватило признать ошибку.
– Товарищ Сталин, я всегда…
– То, что ты, Лаврентий, всегда, политбюро известно. Если бы не всегда, ты давным-давно понес бы заслуженную кару.
Далее Сталин уточнил позицию политбюро:
– Кое-кто в руководстве страны полагает, что Гитлер – мошенник. Этот мошенник в течение месяца захватил Норвегию, Бельгию, за пять недель разгромил Францию. Как ему это удалось? С помощью какого мошенничества? Я не слышу ответа, товарищ Берия. Вы берете на себя большую ответственность, утверждая, что Гитлер – мошенник, которому легко дать по зубам. А не вводите ли вы партию в заблуждение? Возможно, вы не знаете ответа и все списываете на мошенничество?
Наркомвнудел побледнел.
Сталин подошел к нему и, ткнув в Берию трубкой, добавил:
– Это не самое страшное, Лаврентий. Тебя, возможно, заинтересует другой прогноз нашего провидца. Товарищ Мессинг настаивает, что жить тебе осталось не более десяти лет. Но и это полбеды. Хуже всего, Мессинг настаивает, если со мной что-нибудь случится, ты и года не протянешь.
Я онемел. Никогда я не предсказывал ничего подобного! Но каков Сталин! Кто из нас больший экстрасенс?
Нарком загорячился.
– О чем ви говорите, товарищ Сталин! О какой смерти!.. В такой напряженний момент!!
Сталин словно не услышал его. Он вразрядку добавил:
– Ты понял, Лаврентий? Оставь нашего телепата в покое. А вам, товарищ Мессинг, я советую покрепче держать язык за зубами и не совершать ошибок, за которые потом придется горко расплачиваться.
Это были счастливые дни, одни из самых блаженных в моей жизни.
Аудитории я был в новинку – каждому выступавшему на сцене известно, что это такое. Советских граждан в то время не баловали такого рода зрелищами. Последний крупный успех имел незаурядный гипнотизер Орнальдо, выступавший до конца 1920-х годов. Помню, Виктор Григорьевич как-то продемонстрировал громадный фотографический снимок его глаз, выставленный в витрине известной фотографии Свищева-Паоли в Столешниковом переулке. Это было незабываемое, пробирающее до озноба зрелище – ведь мало назвать Орнальдо гипнотизером. Судя по тому, что его взгляд прощупывал зрителя насквозь, это был сведущий в угадывании мыслей специалист. Финку пришла идея подать на афише мои глаза крупным планом. Она пришлась мне по душе, и Виктор Григорьевич в момент все организовал.
Я имел оглушительный успех в Харькове, но что творилось в Одессе, словами не передать.
У меня сохранилась одна из мелких афиш, которыми обклеивали одесские трамваи. На фоне моего экзотического, внушающего трепет портрета были броско выделены два слова: «Едет Мессинг! – и ниже, мелким шрифтом: – «Встречайте в городской филармонии».
Приезд неведомого Мессинга произвело на город впечатление, которое можно было бы сравнить с прилетом Змея Горыныча. Кассы в филармонию на Пушкинской брали штурмом. При первом же выходе на сцену я обнаружил, что горожанам штурм удался. Сказать, что в зале некуда было яблоку упасть, ничего не сказать – в зале негде было упасть горошине. Я удивлялся, как публике удавалось освободить мне проход для поиска спрятанных предметов. Это было чудо из чудес, которые возможны только в Одессе. Зрители переставали дышать. Полные дамы с Привоза уплотнялись до такой степени, что мне становилось страшно – выживут ли? Не оставят ли город без свежей рыбы?
После первого удачного номера публика пришла в восторг. Эта южная, горячая, взращенная на огнеопасной еврейско-русско-украинской смеси благодарность громыхнула так, что меня едва не вымело со сцены.
