– Подождите, я еще не закончил, – торопливо выговорил он. – Перед экзаменами на аттестат зрелости отец имел со мной доверительную беседу. Он посоветовал поступить в институт, после его окончания зарекомендовать себя и подать заявление в партию. «Война неизбежна, – напомнил он, – ты должен быть готов выполнить долг». Его совет свел меня с ума…
Он вновь перешел на немецкий мысленный.
«Повторяю, (либо) обе страны правы, (либо) обе не правы. Если невозможно исполнить долг (по отношению) к обеим, значит, (надо отвергнуть) их обе. (И) Гитлера, (и) Сталина. Как это осуществить (практически)? Подскажите».
Вслух Еско продолжил:
– Я поступил в Бауманское училище. Отучился почти два года. Был отличником! – не без юношеской гордости похвалился он. – С отцом переписывался редко, так было оговорено заранее. За полтора года два письма. От меня – приветы и отчет об успехах в учебе. От него безграничное удовлетворение от проделанной работы – фанера шла высший сорт. Если пропитать листы особым клеем, ее вполне можно использовать при сборке самолетов. В феврале сорокового отец шифрованной телеграммой до востребования вызвал меня на Урал. Поздравление с праздником означало, что я должен вести себя крайне осторожно и ни в коем случае не появляться в Краснозатонске. Я, соблюдая все меры предосторожности, отправился в условленное место. Об этом я подробно рассказал на следствии. Оказалось, наружка не смогла зафиксировать нашу встречу. Отец сообщил, что после последней диверсионной акции обнаружил за собой слежку.
– Что за акция? – поинтересовался Мессинг.
Язык бы Мессингу отрезать!!
Еско подозрительно уставился на меня.
– Он сжег фанерный завод. Чекисты вышли на след. Конец был неизбежен. Отец хотел любой ценой спасти меня. Для этого он передал мне заранее приготовленные документы, такие чистые, что не подкопаешься, и приказал начать новую жизнь. Он дал мне явку в Москве, которой я мог воспользоваться только в крайнем случае. Я ушел из института и на время исчез из Москвы.
Опять в эфире промелькнуло знакомое женское лицо. Меня взяли сомнения – оно мало походило на лицо немецкой дамы.
– …спустя несколько месяцев я отправился в Одессу и там с новыми документами поступил в пехотное училище. Отучился полгода, и весной сорок первого меня взяли. Я до сих пор не могу понять, как они вышли на меня. В чем промах?! Документы безупречные, мне не надо было прикидываться советским, разве что…
Он задумался, потом, словно о чем-то догадавшись, проницательно глянул на меня и добавил:
– Я рассказываю то, что уже давным-давно оформлено в протоколах допросов. Что еще вы хотите услышать от меня?
– Я верю вам, Алекс, – ответил я. – Мне не нужно знать подробности. Но вы в растерянности, вам не по себе. Поверьте, мне тоже! По правилам этой безумной игры вас уже не должно быть на белом свете. Этот разговор в принципе не должен был состояться!
Далее по-немецки, на волнах телепатического эфира я индуцировал в сторону Алекса.
«Вы не доверяете (мне), но (могу ли) я доверять вам? Возможно, это провокация красных? Они (уже пытались) подловить Мессинга на (какой-нибудь) антисоветчине. (Пытались приписать) умысел на психический теракт. Говорите вслух, не молчите!!! Почему вас оставили в живых?».
Он с непривычки брякнул:
– Вы хотите знать, почему меня не расстреляли?
«Тише, молодой человек! Осторожнее!!»
Теперь пришла моя очередь закурить.
«Знать хочу, – сообщил я, – (но только) правду. Это понятно?»
«Да», – ответил он и наглухо закрылся.
Некоторое время мы играли в молчанку. Время стремительно убывало, а результата не было.
Я заговорил вслух:
– Послушайте, молодой человек. Вы видите перед собой человека, который лучше любого лекаря способен излечить вас от такой заразы, как хандра. А также от верности долгу и прочих смертельно-идеальных бацилл, не дающих покоя людям. Я готов помочь вам обрести твердость духа и веру в цель. Что вас мучает? Страх?
Генрих отрывисто кивнул.
– Калибр страха неприемлем?
Еще подтверждающий кивок.
– Вам грозит расстрел?
Кивок.
– Вам предлагают свободу, если вы что-то исполните?
– Амнистию и сносные условия существования. Меня мобилизуют в трудовую армию. Это считается полупрощением.
– Выбор для вас мучителен? Вы не желаете ощущать себя предателем?
– Мне предлагают работать против Германии. Правда, они хитрецы – утверждают, что работать я буду не против Германии, а против преступного режима Гитлера.
Я сразу распознал почерк Трущева, но разве Николай Михайлович был не прав, играя такого рода «измами»?
Парень был мне симпатичен, его трудности являлись отражением тех испытаний, которые пришлось преодолеть мне. Я не мог оставить его в беде.
Далее торопливый мысленный речитатив:
«Что (вас) смущает?»
«Они (не верят) мне».
«Что вы (хотите от) меня?»
«Чтобы они мне поверили».
«Убедите меня. (Говорите вслух). Убеждайте, убеждайте!!»
