— Эй, эй, — освобождаясь из его объятий, возмущённо проговорила я. — Не слишком ли много, сударь, вы себе позволяете? — и вскочила с кровати, стараясь свой растрёпанный вид привести в порядок.
— Обалдеть можно, что за нравы, вы бы мне сначала спасибо сказали за всё, — возмущённо сказала я, уперев руки в бока.
Матвей заложил руки за голову, подвигался, ложась поудобней, и произнёс с наглой улыбкой: «Но по вашей активной отзывчивости я смог предположить, что вы совсем и не против были, сударыня».
— Что? Да что ты себе позволяешь, маг недоделанный, — я даже запыхтела от негодования.
Поискала взглядом, чем бы его огреть, и, ничего не найдя тяжелее, кроме подушки, схватила её и со всей дури долбанула ему по башке, а потом ещё раз и ещё. Остановилась отдышаться и только обратила внимание, что Матвей лежит с закрытыми глазами и вроде как не дышит.
— Ой, мамочки, я что, тебя прибила, что ли? Эй, хватит придуриваться. Я потрогала его рукой, никаких изменений. Подошла поближе и наклонилась над его лицом, пытаясь почувствовать дыхание. В тот же момент сильные руки Матвея обхватили меня, и, подмяв под себя, он сексуально прошептал: «Вот ты и попалась», — И он страстно меня поцеловал.
Отдышавшись от такого волнительного поцелуя и посмотрев на Матвея пристальным взглядом, твёрдо проговорила: «Если ты меня сейчас же не отпустишь, развею к чертям собачьим». Он засмеялся и опрокинулся на спину.
— Что здесь смешного, я никак не пойму? — встала с кровати, поправляя свои волосы.
— Смешно то, что моя невеста, почти, можно сказать, жена, ведёт себя так, как будто мы вообще незнакомы.
— Ну так и есть, мы с тобой почти и незнакомы, сутки от силы, и то из них почти половину я не помню.
— Это абсолютно не имеет значения, нас магия свела, а от неё не отвертеться, — он окинул меня горящим взглядом, да я и не хочу, в общем.
— В общем? В общем? — возмущённо заорала я. — А ну поднял свой зад и вали от суда на своё постоянное место жительства. — Развернувшись, бросилась к двери, возмущённо крича: — В общем! Это надо такое сказать, я ему магию вернула, от вечного сна пробудила, а он в общем! — Скривилась я, передразнивая его, и уже стоя на лестнице выкрикнула: — Козёл!
Из его покоев раздался раскатистый хохот.
Спустившись в столовую, обнаружила всех в сборе, притихших и выжидающе смотревших на меня.
— Что? — с вызовом посмотрела на них. Подошла к ломившемуся от яств столу. Присела, взяла себе тарелку и с надменным видом стала накладывать себе вкусняшки.
— Ну? Чего стоим, кого ждём, садитесь, будем ужинать, свадьба отменяется. — Ко мне подсела Прасковья, молча пододвинула полную рюмку и выдала: «Это, конечно, проблемы не решит, но на некоторое время о ней забыть поможет».
Мы чокнулись, выпили, потом снова выпили, и снова, и снова.
— Прасковья, — уже пьяным голосом говорила я. — Вот ты мне скажи как женщина женщине, я для него всё. Да?
Она утвердительно кивнула.
— А он знаешь, что мне сказал? В общем, меня всё устраивает. Понимаешь, в общем, устраивает. А где любовь, где романтика, цветы, конфеты, песни под окном? А меня нет! И я долбанула кулаком по столу, за столом сразу все притихли. Я приложила палец к губам. «Всё нормально, не обращайте на меня внимания.»
И опять повернулась к Прасковье: «Пойдем полетаем, а?» Мы, взяв закуски и выпивку, направились к ступе.
Разместившись, мы уселись на дно и взлетели. Наступала ночь, и на темнеющем небе по одной начали загораться звёзды.
Мы выпили. «Прасковья, я любви хочу, понимаешь, такой, чтобы крышу сносило, чтобы мы за друг друга…». -я ещё выпила и запела в ночное небо во всю свою глотку.
Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой,
Ещё один раз прошепчу тебе: "Ты мой",
Ещё один последний раз твои глаза
В мои посмотрят, и слеза вдруг упадёт на руку мне,
А завтра я одна останусь, без тебя,
Но ты не плачь.
Не плачь, так получилось, что судьба нам не дала,
С тобой быть вместе, где же раньше я была?
Так поздно встретила тебя, но в этот миг
Я знаю, что теперь твоя и только крик сдержу я завтра,
А сейчас побудь со мной в последний раз,
В последний раз.
Пойми, теперь не думать не могу я о тебе.
Сама не знаю, как позволила себе,
Чтоб ты любовь мою забрал в тот час когда
Тебя увидела и прошептала: "Да",
Но ты пойми, пойми меня, ведь знаешь, как люблю тебя,
Люблю тебя.
— Аааа, — послышались рыдания со дна ступы, я прекратила свою завывающую песнь и присела к Прасковье.
— Прасковья, ты чего? — Обняла я её. Ну не плачь. На этих словах она зарыдала ещё сильнее.
— Я тоже любви хочу! Я такая одинокая! Хоть какого, хоть плешивенького, но моегооо.
Я уставилась на неё задурманенным наливкой взором. — Зачем плешивенький? Не поняла, — стараясь проговорить каждое слово, спросила я.
Прасковья подняла на меня глаза и хотела было уже ответить, как снизу раздался мужской голос.
— Девочки, вы там, часом, не уснули?
Мы одновременно приподнялись, схватившись руками за борта ступы, и, свесив головы вниз, уставились на широко улыбающегося Матвея, рядом с ним стояли наши хранители, задрав головы вверх и с укоризненными взглядами смотревшие на нас.
Мы сползли обратно.
