Не знаю, что это за вид извращения – а я видела их предостаточно, рассказывать обо всех и ночи не хватит – но мы были счастливы. Вот только никак не могли понять, был ли счастлив наш рыцарь.
Временами, когда он смеялся над нашими глуповатыми шутками, играл для нас на фортепиано или учился каким-то мелочам, мне казалось, что Ал собирает призрачные отражения, какой-то силуэт реальности, которая либо была разрушена, либо так и осталась миражом. В любом случае тема его прошлого была под запретом, у каждой из нас были лоскутки, никак не складывавшиеся в единое целое, хотя мы и могли теоретизировать сколь угодно долго, собираясь женской компанией.
Например, несмотря на напористость и беспардонность профессии, у него был мягкий характер, так что мы решили, что в детстве Аластор был близок с матерью, и она была очень хорошо образована. Ал даже умел изъясняться на французском, за что мы частенько упрашивали его сказать нечто волнующее. Правда, сколько бы слов любви по нашей просьбе он ни произносил, герой нашей совместной повести не обнаруживал никаких чувств. Что-то в нём умерло, и я была уверена, что это «что-то» – любовь к его рано ушедшей из жизни подруге, а монокль, который он не снимал, даже если мы предлагали модели лучше, был её подарком.
Возможно, Марди могла бы многое нам поведать, но она молчала, как и положено кошкам, и, судя по выражению мордочки, просто обожала восседать у хозяина на плечах.
Но, конечно, любая дружба когда-то изменяет форму. Если друзей двое, они могут стать любовниками, а когда больше, то, чаще всего, жизнь разбрасывает их в разные стороны, словно метла – осенние листья.
Мимзи стала популярной и отправилась в тур по стране, да так и не вернулась, решив переждать Великую Депрессию за пределами Нового Орлеана. Аластор продолжал работать на радио, а мы с Рози…
Словом, удача отвернулась от нашего салона. Настал экономический кризис, людям было не до дизайнерских вещей. Поток постоянных клиентов иссяк, зеваки приходили поглазеть на витрины и поцокать языком, не более того.
И вот однажды утром Рози вошла в мастерскую, таща за собой чемодан:
– Мои драгоценные. Не думаю, что в нашем положении имеет смысл понукать дохлую лошадь. Простите меня, я делала всё возможное, но салон не спасти. Единственный выход – ехать куда-то в другое место. Я одиночка, и здесь меня ничто не держит, но у большинства из вас есть семьи и дети, так что… – она впервые на моей памяти так нервничала, теребя полы шляпки, – Я помню все ваши адреса и свяжусь с вами, если найду новое место.
Мы, её работницы, кивали, вытирая слёзы обрезами дорогущей ткани, которая теперь была совершенно никому не нужна.
– Я собрала денег для вас. Это, конечно, не полноценная зарплата, но…
Мы полезли обниматься. Меня Рози стиснула крепче остальных, намекая, что хочет поговорить. Я наперёд знала, о чём: я тоже была одиночкой, и меня, по идее, ничто тут не держало, но…
Не знаю, что тогда перемкнуло во мне, что не позволило уехать, но явно не новый любовник, почтенный отец семейства, который любил, когда я понарошку кричала и отбивалась. Да и патриоткой до мозга костей я не была. По всему получалось, что я тупо хотела умереть от голода, но зато в каком-то хорошо известном мне месте – больше дельных причин я не отыскала.
Хотя нет, не так. Я нашла какие-то причины в последний момент, когда мы уже отъехали, наобнимавшись с Алом и наревевшись в его багровый пиджак.
Увидев, как в окне отдаляется Новый Орлеан, я взметнулась, и словно в горячке несла самую настоящую околесицу, пока не выскочила на следующей станции, крича Рози, что мне очень жаль, но уехать я не могу. Она даже не успела сунуть мне денег: я извернулась, чувствуя себя виноватой и за проезд, оплаченный из её кошелька, и за возложенные на меня надежды.
Как бродячая собака, учуявшая родные улицы, я примчалась обратно, чтобы… Нет, в этой истории не будет принца, богатого дядюшки и феи-крёстной. Я вернулась в разруху, место, где не было работы и воцарились продуктовые карточки.
Тут-то я и узнала о своей болезни. Мимзи ошиблась – это был не солитер, а закидоны моего собственного тела. Оно жгло энергию так, будто я не только походила, но и являлась маленьким зверьком вроде землеройки, которой было положено есть во сколько-то там раз больше веса собственного тела ежедневно. Да, быть может, в таких объёмах пища мне не требовалась, но однажды я попросту дошла до точки.
Во время голода не до любви, не до секса. Всё отключается, поскольку нет сил. А без этого я была не нужна своим любовникам: теперь я стала для них непозволительной роскошью, стулом из красного дерева, который безжалостно сжигают в лютую зиму, понимая, что для него нет дороги назад. Но я была тем самым стулом, который, будучи брошенным, в состоянии сжечь себя сам.
Голодная и слабая, я не оказала никакого сопротивления, когда какая-то гопота прижала меня в переулке, подбираясь к спрятанным в чулке продуктовым карточкам.
