- Засекаю время, - настоятельно бросил Сасори и отключился, после чего безвольно откинулся на спинку кресла. Полчаса… Полчаса? Полчаса! Да если он продержится столько, ему нужно будет памятник поставить. Да, злость на Хаку была сильна, но инстинкты лишь присмирели и теперь вновь рвались наружу. Голова просветлела, но только от злости, а не от желания, которое, казалось, с удвоенной силой начало медленно подыматься по его телу, придавая альфьей сущности сил. Может, уехать? Спрятаться где-нибудь на время? Убежать от своей Пары, таки разорвав узы? Пожалуй, это было бы правильно. Да, это правильно, только вот сердце так больно трепыхнулось, что Акасуна невольно впился ногтями в кожу на груди, пытаясь перебить боль душевную физической. Разорвать связь Истинных не так-то просто, да и не хотел альфа этого делать, правда, где-то глубоко внутри, но все же не хотел, все ещё на что-то надеясь. На что? Сасори и сам не мог ответить на этот вопрос. Может, на то, что последней все-таки умирает любовь?
========== Глава 17. Часть 2. ==========
Сон плавно уступил сознанию, но окончательно так и не улетучился, отходя на второй план и превращаясь в сладостную дрёму. Веки были все ещё тяжелыми, и их абсолютно не хотелось открывать, хотя дневной свет настойчиво пробирался сквозь темные ресницы, подстрекая к пробуждению. Тело казалось легким, кожа слегка покалывала от прикосновений к мятой ткани постельного белья, а под одеялом было так тепло и уютно, что выбираться из-под него определенно не хотелось. К тому же, насыщенный запах альфы вновь кружил голову, навевая полусны-полуфантазии, которые обрывистыми картинками мелькали перед глазами, снова-таки утягивая в мир Морфея.
Киба перевернулся на бок и, скрутившись калачиком, усердно засопел, все-таки решив, что подыматься с постели ему определенно не хочется. Течка, естественно, не закончилась, но в теле пока ещё не было её жара, который превратился в теплые, блуждающие по телу волны, от которых омега млел, и которые напоминали ему о проведенной в страсти ночи. Да, именно в страсти и именно всей ночи, ведь, вопреки представлениям шатена, на одной сцепке Хидан не остановился, продолжая удовлетворять своего партнера, пока не спал жар течки, а сам омега не погрузился в сладкий сон.
Инудзука в полуулыбке хмыкнул: с его активным бета-прошлым он-то думал, что познал в сексе все, а оказалось, что, по крайней мере, по сравнению с альфой, он полный профан. Хидан брал его в таких позах, что от удовольствия у шатена кружилась голова, и он был не способен ни на что, кроме как выкрикивать имя своего альфы и остервенело двигать бедрами, подаваясь навстречу столь желаемой внутри плоти. Каждая ласка была столь новой и яркой, что омега буквально плавился в сильных и умелых руках мужчины. Поцелуи обжигали своей откровенностью, биополе альфы укутывало его, тянулось к нему, заставляя сущность откликаться на каждое прикосновение, каждое скольжение, каждый толчок, а минет, который он в порыве страсти сделал своему партнеру, доставил ему не меньше удовольствия, чем сам секс. Это было необычно и на удивление приятно: ощущать у себя во рту твердую, горячую, пульсирующую плоть альфы, нажимать кончиком языка на вздувшиеся венки, щекотать чувствительную головку, с пошлыми звуками вбирать в себя член мужчины, пропуская его в самое горло и развратно причмокивая. Пальцы Хидана путались в его взлохмаченных волосах, требовательные подкидывания бедер лишь усиливали желание доставить удовольствие партнеру, едва сдерживаемые стоны распаляли сущность, которая неистово требовала разрядки, а оргазм от собственной руки, в то время как горячая жидкость заполняла его рот, был настолько вульгарным, что альфа не удержался, увидев поскуливающего и облизывающего припухшие губы омегу, и взял его ещё раз, грубо поставив на четвереньки и уткнув лицом в подушку.
