А теперь вспомним кое-что из того, о чем мы говорили во второй и третьей главах. Вспомним, что с момента возникновения вида Homo sapiens (и образования кроманьонских первобытных общин) и до сих пор развитие всех производственных отношений, взятых в целом, шло так: от преобладания отношений коллективной собственности на производительные силы и коллективного управления экономической деятельностью — через преобладание отношений авторитарной собственности и авторитарного управления — к преобладанию отношений индивидуальной собственности и индивидуального управления во времена разложения феодального и азиатского способов производства — затем опять к преобладанию отношений авторитарной собственности на производительные силы и авторитарного управления экономической деятельностью. Если человечество не погибнет, а перейдет к коллективизму, классическая триада «отрицания отрицания» завершится: начало подлинной истории человечества в то же время будет повторением некоторых черт первобытного коллективизма на новом уровне развития, на новом витке исторической спирали27.
Вспомним также, что с момента возникновения Homo sapiens и до сих пор развитие отношений собственности на орудия труда и управления именно их изготовлением и распределением шло линейно — от преобладания отношений индивидуальной собственности и индивидуального управления к преобладанию отношений авторитарной собственности и авторитарного управления. Переход к коллективизму означал бы переход к преобладанию отношений коллективной собственности на орудия труда и коллективного управления их изготовлением и распределением. Тем самым завершилась бы эта прямая восходящая линия развития — от индивидуализма через авторитаризм к коллективизму, — являющаяся как бы осью, на которую накручивается спираль развития всех производственных отношений, взятых в целом.
Возможно, вы скажете, уважаемые читатели, что оба эти совпадения не могут служить доказательством неизбежности перехода человечества к коллективизму. Спора нет, это так; однако доказательствами — хотя и довольно-таки косвенными, не слишком сильными — закономерности, внутренней необходимости, естественности такого перехода они, пожалуй, все-таки являются28.
Конечно, слова о естественности перехода человечества из его современного состояния к коллективизму звучат странно после всего, что было сказано выше об уничтожении индустриальной цивилизацией последних остатков коллективных отношений и последних навыков коллективной солидарности между эксплуатируемыми трудящимися. Однако и здесь мы встречаемся с диалектическим парадоксом: выкорчевав с корнем остатки старого общинного коллективизма, капитализм и неоазиатский строй, с одной стороны раздробив и ослабив рядовых работников, с другой стороны подготовили последних к более полному, тотальному, всеобщему коллективизму, чем старый коллективизм мелких групп.
Начнем с того, что старый коллективизм мелких групп отчуждал эти группы друг от друга не меньше (даже, пожалуй, больше), чем в современном обществе отчуждены друг от друга атомизированные индивиды. Прежний коллективизм обусловливал доминирование отношений индивидуальной собственности и индивидуального управления между мелкими коллективами — и на этом в доиндустриальных классовых обществах держалась деспотическая власть всех тогдашних эксплуататоров. Правда, иногда старый общинный коллективизм оказывался способен обеспечить победу восставших крестьян и ремесленников над своими господами; но после таких побед ограниченность старого коллективизма с железной необходимостью, не знающей ни единого исключения, приводила либо к возвращению старых господ, либо к превращению лидеров повстанцев в новых господ, либо к комбинированию обоих этих вариантов друг с другом (иногда на них накладывалось еще и порабощение чужеземными завоевателями). В большинстве же случаев эксплуататоры использовали коллективизм мелких групп как одно из орудий своей власти: divide et impera — противопоставляй друг другу обособленные друг от друга коллективы и властвуй над ними… Даже более того: ответственность членов маленького коллектива друг перед другом постоянно использовалась господами как средство, позволяющее обломать самых непокорных властям членов коллектива с помощью более послушных и покладистых. Как это делалось, хорошо изобразил Салтыков-Щедрин в своей «Истории города Глупова».
