Сущность человека полностью

«Вспомним, что в первобытном стаде, в зарождающемся человеческом обществе, где нет общественного разделения труда, где нет индивидуализации хозяйственной жизни, вообще нет экономики. Собственно экономика появляется там и тогда, где появляется обмен, рынок, а они возможны лишь на базе частной собственности. Первобытнообщинная собственность позволяла, конечно, осуществлять производственную, преимущественно присваивающую у природы хозяйственную деятельность. Но становление человека как индивидуума и становление экономики нераздельно связаны только с институтом частной собственности (примечание: Блестящий анализ индивидуализированной собственности дан в работе Ф. Хайека „Пагубная самонадеянность“, М., 1992, гл. 2). Частная собственность связана со структурированием общества, уходом от безликой, аморфной, природоприсваивающей массы полулюдей» [334, с. 125–126].

Вряд ли автор этого отрывка, столь гордый своей цивилизованностью и индивидуальностью, будет способен когда-нибудь понять, что он — еще менее человек, чем презираемые им первобытные «аморфные, безликие полулюди».

(28) Кстати говоря, укажем еще на одну экономическую тенденцию, которая найдет свое логическое завершение, если осуществится переход человечества к коллективизму: тенденцию превращения денег в не-деньги, о которой мы говорили в третьей главе. Уже в начале перехода к коллективизму те расчетные единицы абстрактного труда, которыми все еще будут пользоваться коллективы (еще не окончательно ставшие коллективами и не окончательно слившиеся в единый всечеловеческий коллектив) и индивиды (еще не окончательно слившиеся в единую коллективную личность) в процессе распределения материальных благ (еще не совсем переставшего быть обменом), станут в большей мере не-деньгами, чем деньгами. Тем не менее, процесс полного исчезновения товарных отношений вообще и денег в частности затянется весьма надолго — какие-то последние, едва различимые их остатки (причем более различимые, чем остатки государства, которое уже в процессе перехода к раннему коллективизму отомрет практически полностью: государство в любой своей разновидности — это настолько авторитарная организация, что даже о самом раннем коллективизме можно будет говорить лишь тогда, когда остатки государства можно будет рассмотреть не иначе, как под сильнейшим микроскопом) останутся еще и при раннем коллективизме (социализме), поскольку отдельные индивиды и коллективы еще не полностью сольются в единую всечеловеческую коллективную личность — а раз останутся остатки обособленности индивидов и групп друг от друга, то, значит, останутся и остатки отчуждения их друг от друга, что неизбежно будет выражено и в сфере распределения материальных благ. Полностью, без малейшего остатка товарные отношения вообще и деньги в частности исчезнут лишь при полном коллективизме (полном коммунизме).

(29) Кстати говоря, вспомним, что именно фольклорное мифологическое и магическое творчество крестьянских общин давало очень подходящий материал для построения религий, с древних времен и по сию пору служащих эксплуататорским классам эффективнейшими идеологическими орудиями господства.

(30) О большей, чем у его предков, культурно-психологической гибкости современного человека см. ряд интересных и во многом верных (хотя и с явной тенденцией апологетики современного монополистического капитализма, заметно снижающей их научную ценность) замечаний А. Тоффлера [645, с. 250–258].

(31) Мысль о том, что стать коллективистским человеком означает стать всем, не есть просто литературное украшение данного текста. Дело в том, что индивидуальные личности — члены классового общества — гораздо менее разнообразны, более одинаковы и стереотипны, чем члены будущего единого всечеловеческого коллектива, единой личности под названием Человечество.