Тем самым Дьюи замечательно изложил содержание той аксиомы, в которую верят метафизики вроде него самого и многих, слишком многих прочих: человеческие цели не вплетены в ткань и структуру бытия, существуют как бы параллельно ей… На самом же деле человеческие цели (как и весь человек целиком, без остатка) несомненно вплетены в ткань и структуру бытия — и прежде всего социального бытия (а через него — и в ткань и структуру всякого прочего бытия).
(70) Верующие люди считают, что эту ткань ткет бог, принадлежащий к реальному миру как первопричина всех причин и следствий. Фаталисты могут быть как верующими, так и атеистами; если они верующие, то по их философии неизбежно получается, что бог более реален, чем сознание и воля реальных людей: богреализуется, а людские сознание и воля по мере того, как они возникают и развиваются, выталкиваются из реальности.
(71) Начиная с этой ошибки, люди, пришедшие в конце концов к фатализму, делали следующий шаг в сторону от правильного понимания детерминизма людских поступков: они заключали, что раз не у всех людей желания и планы совпадают с результатами действий, то можно с уверенностью утверждать, что планы и желания вообще совпадают с результатами лишь случайно, что между ними не может быть каузальной связи. Из этого видно, как именно слабость перед стихиями природы и стихийность общественного развития способствуют популярности фатализма: чем чаще желания и планы людей не совпадают с результатами их действий и чем сильнее это несовпадение, тем труднее избежать иллюзии, что «человек предполагает, а бог (рок, судьба) располагает».
(72) При этом ход истории, складывающийся из действий огромных человеческих масс, гораздо легче прогнозировать, чем жизнь отдельного человека. Дело в том, что жизнь каждого человека существеннейшим образом зависит от других людей; поэтому для того, чтобы предсказать его судьбу, начиная с какого-то момента его жизни, надо подробно и внимательно исследовать не только его личную биографию, но и биографию общества, в котором он живет. А для того, чтобы прогнозировать будущую историю общества, достаточно изучить лишь предшествующую биографию его как целого, не заостряясь на биографиях составляющих его отдельных людей.
(73) То есть освобождение — это освобождение не только от внешних ограничителей, но и от своих собственных внутренних антагонизмов, непримиримых психологических противоречий. Для индивидуальной личности, как мы уже неоднократно отмечали выше, полное внутреннее освобождение достижимо лишь одним способом: через ее полное уничтожение посредством растворения в коллективе — в том едином субъекте, которым станет все человечество, когда перестанет делиться на начальников и подчиненных, на классы и этносы. Что же касается той частичной внутренней свободы, которой все-таки способна достигнуть индивидуальная личность, то она тем больше, чем больше индивид способен отождествить свои желания, стремления, волевые усилия и поступки с действием законов истории. Вытряхивая из себя привитые с детства убеждения и предпочтения, верования и предрассудки — и заполняя образовавшуюся внутреннюю пустоту не какой-нибудь убогой волей к потреблению вещей и унижению других личностей, но хорошо теоретически продуманной логикой истории; превращая себя в гордое своей миссией орудие законов истории, Gladius Dei Historii super terram (меч бога истории над землей); превращая каждый свой поступок и даже все свои самые заветные желания в исполнение этой миссии — индивидуальная личность в той или иной мере перестает быть частичным человеком, ограниченным узкими рамками сиюминутной повседневности, мелких индивидуальных или групповых интересов и переживаний, и становится самой историей. (Например, Карлу Марксу и В. И. Ленину в огромной степени удалось стать историей XX века.)
Одним из тех немногих, кто не просто глубоко продумал, но глубоко пережил такое понимание личной свободы и последовательно руководствовался им вплоть до своего последнего вздоха, был великий революционер и философ Лев Давидович Троцкий. В своей статье «Их мораль и наша» он с лаконичной ясностью и предельной полнотой выразил сущность этой высшей внутренней свободы, какая только может быть доступна индивидуальной личности:
