- Здесь куда ни плюнь – ворье, жулье, доносчики, шантажисты, насильники, садисты, бесталанные певцы, - напоминаю грустно, делая в его сторону шаг и другой. - И им хорошо. Мир – грязное место. Никто не останется чистым, придя в него, даже я не осталась.
- Ты не осталась… - бормочет он едва слышно. Для человеческого уха вообще неслышно, но я разбираю. – Ты изменилась, Латаль, – добавляет он отчетливо. – Что ты делаешь вообще?
Я дергаю плечами, отвечаю с ухмылкой:
- Живу, дорогой. Просто живу в пространстве, которое вокруг.
Он смотрит на меня странно, и неосознанно отходит еще чуть дальше. Я спокойно стою у окна – изящная девушка в голубом платье – а ему кажется, что из-под моего облика просвечивает медведь. «Наверно, я разлюблю вино» - шуршит в нем нелепая мысль. Что-то сдвигается в моем облике, и Эйрик поспешно поясняет:
- Я чувствую себя в ловушке. Как будто у меня зависимость. Как будто я от тебя завишу.
Это правда, но неужели я так ясно дала это понять? Ведь не собиралась без нужды.
- Пойдем гулять, любимый друг, - предлагаю ласково. – Море сегодня тихое, изумительное. Поплавай со мной, пожалуйста.
Ну, все, беда. Он боится меня. Ласковый тон представляется ему вуалью угрозы, просьба превращается в повеление. Я была мила, заботилась о нем, искренне желала поддержать, но он запомнил медведя, отпечатал в себе ту легкость, с которой я освободила его из заключения и возвысила Хальданара, проникся бирюзовым даром Корнелии, и все – человечности во мне не осталось. Он видит во мне существо, а не девицу.
- Но я ведь и есть существо, - говорю осторожно, будто ступаю на хрупкий лед. – И разве это плохо?
Он дергает головой в одну и другую сторону, и отвечает неуверенно:
- Не знаю. Ты хорошее существо; я видел тебя прекрасной! А сейчас я вижу, что тебе нравится пользоваться своим превосходством, и ты больше не хочешь дружить с людьми. Я не смогу тебя любить, если ты попытаешься превратить меня в игрушку.
Немного обидно это слушать. Когда я успела сделать ему что-то плохое?
- Я всего лишь хочу, чтобы ты вернулся, - бубню понуро. – Чтобы был таким, как раньше – злым на судьбу, но добрым к себе. Ты себя запираешь, как будто хоронишь, а хоронить надо мертвых, а не живых.
Ему не хочется заниматься жизнью - всеми этими движениями, думами, поисками решений, всякими отношениями, вкусами, цветами. Вещи, разговоры, развлечения, истории, путешествия, задачи, действия, победы – ему ничего не надо. С людьми иногда случается такая болезнь.
- Но любовь-то тебе еще нужна? – спрашиваю глухим голосом, приближаясь к нему, и хватая за локоть, когда он дергается, чтобы опять шагнуть подальше.
Он не вырывает локоть, но весь сжимается, будто я подбираюсь к нему с кнутом. Будто я – мешок, из которого может выпрыгнуть любой из многочисленных злодеев, и свершить какое угодно бесчинство. Будто я доверху набита сплошными злодеями!
- А ты меня любишь, Латаль?
Когда он говорит, его рот почти не шевелится. Словно губы сшиты свободными стежками, позволяющими размыкаться едва-едва. Нижняя половина лица густо кучерявится, потому что он давно не брился; а перечеркнутый шалаш на щеке – уже совсем заживший – светит розовым, потому что он сегодня скреб его ногтями с отвращением. Кожа Эйрика пахнет его кожей – это один из лучших ароматов в Мире.
- Ты считаешь меня достойным себя и выше себя? Если нет, то это не любовь.
Мне расхотелось на берег. Что я там не видела, в общем-то? Моря живут от начала времен, как и сущности, и будут жить до конца времен. А Эйрик такой краткий, как одна ворсинка в огромном ковре.
- Мне жаль, что люди не становятся духами после смерти… - бормочу, забывшись, вжимаясь губами в лохматую челюсть.
- Я не умираю.
- А что ты делаешь в этой комнате?
Он такой чуткий, как будто не совсем человек. Я отказалась от идеи тащить его куда-то против воли, и солнце сразу вернулось на границу тел. Лучи-дорожки вновь пронзают нас щекотным родством, похожим на весну.
Он гладит ладонями мою спину, мои волосы. Его касания едва не растворяют мою оболочку.
- Я бы не хотел быть духом, - говорит он. – У нас есть смерть, а у вас вообще никакого спасения. Что ты будешь делать, когда ничего не станешь хотеть?
- Ждать, пока чего-то захочу.
Он как-то весь сминается и расползается, подобно намокшей бумаге. Из его мышц вытекает остававшийся там характер.
- Мне очень жаль тебя, Латаль, - говорит он с глубинной болью. – По-моему, ты совсем не понимаешь, на какую пытку обрекли тебя боги.
Вечная жизнь в мире людей – это пытка? Не знаю, я бы скорее назвала это баловством.
========== 14. ==========
