Мы сидим за столом, и плетем важные колдовские амулеты – те, которыми пользуются таинственные чудоносцы. Дурацкие ожерелья из ниток и ракушек, браслеты из монеток, цепочки из ремешков. Получается скверно, коряво. У меня почему-то неуклюжие пальцы, а Эйрик вообще не умеет создавать всю эту красоту – ему ее всегда создавали дружественные девицы. Он злобно посмеялся, когда я предложила заняться чудоносной атрибутикой, но спорить не стал, а в процессе даже увлекся. Результат нашей работы скорее неудовлетворительный, но хотя бы руки заняты, и я, конечно, надеюсь, что он втянется, вспомнит. Я не оставляю надежд его вернуть. Резкий, напористый стук в дверь отвлекает нас.
Хальданар, нарисовавшийся на пороге, упакован в темный холщовый балахон до пят, укрыт глубоким капюшоном. Он теперь слишком знаменит и значителен, чтобы слоняться по ночлежкам подгнивших городишек, и потому явился инкогнито. Плотно прикрыв за собой дверь, он скидывает капюшон, с нетерпеливой досадой щурится на Эйрика, и повелительно выплевывает в него:
- Растворись.
Тот не поднимает головы, продолжая монотонную возню с бусами из абрикосовых косточек. Достопочтимый Владыка гильдии жрецов совсем не пугает его – его в последнее время никто из людей не пугает. Хальданар суров и горяч. Его ноздри раздуваются, челюсти каменно сжаты. Его раздражает сам факт визита, а тут еще этот…
- Эй, Перьеносец… - гадливо начинает он, а я встаю, и жестом обрываю его.
- Говори, зачем пришел, - предлагаю улыбчиво.
- Ты знаешь, зачем, - рубит Хальданар, шагая вглубь нашей трухлявой комнаты.
- А ты все-таки скажи, - я улыбаюсь шире. – Если даешь обещания, которые не можешь выполнить без помощи, так умей о помощи просить.
Он так свиреп, как будто я в чем-то виновата, или Эйрик в чем-то виноват. У него глаза, как трещины, из-под насупленных бровей их не видно. Я подбираюсь к нему мягкой поступью, кладу руки на грудь. Он отшатывается, будто у меня раскаленные булыжники вместо ладоней.
- Латаль, ты либо на моей стороне, либо нет, - хрипит он. – Либо участвуешь, либо нет. Брось свои развлечения. Я уже поговорил с городничим, поздно отказываться.
Как же быстро он ко всему привыкает! Куда ни ткнется – тут же свой. Роль важного человека уже так присохла к нему, что он берется решать проблемы властителей. Только вся сила его – во мне, и от этого не уйти.
Плардовцы наглеют, распускаются. Они держат Зодвинг за горло своими вояками и данью, и теперь желают дочку городничего в плен – для дополнительных гарантий. Городничий в панике, ради единственной дочери готов кланяться до земли, а если главе города кому-то и кланяться, то тогда уж главе духовенства. Хальданар не смог отказать себе в удовольствии пообещать ему, что сбережет девицу, но теперь он должен найти ей замену, а заменить ее могу лишь я. Внешность у нее специфичная, первую попавшуюся бродяжку за нее не выдать.
Я льну к груди, беспокойной под мешком балахона, тычусь носом в тесный вырез, пытаясь дотянуться до запаха кожи. Хальданар, дергая кадыком, глядит поверх моей макушки на Эйрика, занятого бусами – абсолютно равнодушного к ситуации, похожего на ребенка с побрякушками, которого не заботят дела взрослых.
- Я не нахожу в твоей голове благодарности, - шепчу я, подняв невинные глаза. – Почему ты не думаешь о том, чем заплатишь мне за услугу?
- Потому что я не буду платить.
Он отодвигает меня решительно и резко, я даже слегка теряю равновесие. Ослабшие растекшиеся ноги вынужденно просыпаются, впиваясь ступнями в пол. Эйрик отрывается от косточек, возмущенно дрогнув. Глубины его организма не приемлют грубостей к тем, кто выглядит, как женщина. Хальданар машет передо мной указательным пальцем, как ментор при нравоучениях.
- Ты меня втянула в эту ерунду, Латаль, - шипит он агрессивно. – Ты – со мной, всегда со мной, поняла? Не я это решил, ты решила, вот и не отнекивайся. Наглый дух, думаешь, можно влезать в дела людей наполовину? Хочу – участвую, не хочу – не участвую, так ты думаешь? Нет, дорогая, любимая гадкая сущность. Раз ты меня выбрала, то и работай на меня теперь. Обоз с данью отправляется через два дня, и ты должна быть там. Игрушку можешь взять с собой.
Замолкнув, он вылетает за дверь, будто за миг до вспышки пожара, набрасывает капюшон, и слишком стремительно, чтобы не терять в важности, шагает прочь. Ему принципиально удалиться, не дав мне ответить, и я посмеиваюсь, неторопливо возвращаясь к амулетам. Эйрик отложил свои бусы, и глядит на меня с недоуменным ожиданием.
- И что? – спрашивает он сухо.
Я счастливо улыбаюсь, подкидывая горсть монеток к потолку.
- Он знает, что я не посрамлю его перед городничим, - отвечаю весело. – Потому ведет себя так дерзко. Но он знает и то, что платить все-таки придется, и потому заранее зол.
Монетки валяются вокруг, и мы в центре денежной клумбы. Раньше Эйрик скрипел бы нутром от неподобающего обращения с деньгами, а сейчас ему все равно. Он утратил свою отменную скрупулезную жадность, его страсть к наживе остыла до пепла.
- Мы едем в Плард? - уточняет он со скукой.
