- Останови их! – кричу я Эйрику, и тяжко, переваливаясь и сотрясаясь, бегу туда, где Тэсса сидит на земле с ножом в руке.
Пропав из поля зрения людей, я становлюсь кошкой, и мчу сквозь кусты с кошачьей прытью. Малявку я вскоре нахожу на краю небольшого овражка, в который свешивается лес. Она корчится в рыданиях, и пилит себе запястье, не решаясь сделать настоящие порезы. Кровь чуть-чуть сочится, и до смертельного исхода тут еще полночи пилить. Я становлюсь человеком, грузно плюхаюсь на колени рядом, и осторожно забираю нож.
- Тэсса, - выдыхаю с облегчением, обнимая ее свободной рукой. – Ты – самое никчемное существо под этим небом.
Она ныряет лицом мне в грудь, и там ревет дурниной, а я глажу ее по спине, и мысленно ругаю Хальданара. Ему надоело с ней возиться, и он подсунул ее мне. Я ж так люблю возиться с никчемными существами!
Суровый смешок Минэль возникает во мне, отвлекая. «Он у тебя задорный» - говорит она.
Со зверской мордой отрываю от своей груди конвульсирующую Тэссу.
- Отсидись здесь, - швыряю ей, и быстролапой кошкой мчу к возлюбленному нашему обозу.
А там…
Эйрик держит зодвингский кортик, стащенный из ящика, у горла Бруста. Горсть солдат либо стынет с обнаженными мечами, либо незаметно тянется к ним. Один делает нелепую попытку вытянуть из-за спины арбалет, и Эйрик рявкает ему:
- Нет!
О, как он пылает! Он просто истекает лавой! Поза напружинена, голос вибрирует, на лице – гримаса огненного зверя. Я еще не видела его таким.
- Просто разверни обоз, - страстно приказывает он Брусту. – Поедем другой дорогой.
Бруст немеет на дрожащих ногах, серея кожей с каждым мигом.
- Хорошо, - хрипит он. – Ладно.
Он хрипит слишком тихо – мало кто слышит его. Эйрик слышит, и я тоже, а солдат, что вырастает за ними – нет.
- Сзади! - ору я рвано, а получается кошачий взвизг, потому что я забыла обернуться Доротеей.
Солдат бьет Эйрика ногой под колени, и тот с ошеломленным охом обрушивается на траву. Кортик вываливается из его ладони, и теряется где-то.
«Латаль, - зовет меня тревожный голос подруги. – Головорезы здесь».
А я уже сама поняла – за миг до свиста стрелы, за два мига до падения одного из наших охранников. За три мига до падения другого. За четыре – до общей суматохи.
Наши люди не видят лучников – те за деревьями, в кронах, зарослях, тенях. Наши животные паникуют и рвутся на волю. Стрелы пронзают местность, кося людей и животных, как нереальный убийственный дождь. Крики такие, что я не слышу Минэль в себе, а, может быть, она просто молчит. Эйрик ползет под телегу. Многие ползут под телеги, но немногие доползают. Бруст лежит на земле со стрелой в переносице; его лицо, обычно полное мира, искажено мраком. Я жмусь кошкой в кустах, не представляя, что могла бы сейчас сделать, и притихшая Минэль тоже не представляет. Венавийские наемники ждали нас дальше по дороге, а потом их разведчик сообщил о поломке, и они решили больше не ждать. А Минэль была в Мире, а не в Межмирье, и потому не заметила этого. Она не могла увидеть смену их плана, сидя гусеницей на ветке – точно так же, как я не могла. И теперь, в общем-то, все это очень похоже на серьезные неприятности.
========== 15. ==========
В наступившем покое монотонные люди в капюшонах и масках обступают обоз. Они колют тех, кто трепыхается на земле; добивают раненых животных и пересчитывают уцелевших. Заглядывают под телеги, выволакивают найденных, и добивают их. Я сижу в кустах, Эйрик лежит под телегой, и мы смотрим друг на друга, как бессильные дурачки.
«Бессмысленно, - отзывается Минэль на мой молчаливый зов. – Два самых свирепых волка не справятся с таким количеством вооруженных людей».
И я соглашаюсь с ней.
«Здесь все потеряно, - продолжает она, и повторяет: - Бессмысленно».
Вот уж не пой, дорогая. Обоз потерян, унизительное равновесие между Плардом и Зодвингом потеряно, а Эйрик еще не потерян. Его тащат за ноги из-под телеги, а я оборачиваюсь маленькой девочкой – темненькой и кучерявенькой, с восхитительно белыми зубами.
- Не убиваете моего братишку! – кричу я, выбегая из кустов, и вскидывая ручонки в мольбе. – Пожалуйста, не убивайте моего братишку!
Мои ножки спотыкаются на кочках, цепляются за траву. Я реву в лучших традициях Тэссы, и это дается мне невероятно легко. Хотелось бы мне сказать, что я довольно талантливая сущность, но этот рев слишком искренний, чтобы быть игрой. Он вообще не игра.
Монотонно серый человек замирает над Эйриком, размышляет секунду, и со злой досадой скрывает в ножнах меч.
- Ребенок, - бурчит он, и повторяет громче, для всех: - Здесь ребенок.
Он бредово пробует загородить собой тела, будто я не сидела все это время в кустах, и не видела бойню.
- Вот дерьмо, - цедит он. – Зачем она здесь?
Я кидаюсь к Эйрику, трясу его за рубаху. Он лежит животом на земле, приподнявшись на локте; левая ладонь у него сквозит стрелой. Он узнал меня, конечно, но сомневается, что я помогу.
