Лиза шагает по облизанной лестнице, оглядывается на Митю – он тоже держится поближе к стене. Вдруг загорается свет, кто-то бежит им навстречу.
– Вы кто такие? Что вам здесь нужно? Больница закрыта. Кто вообще вас пустил?
Митя вздыхает, лезет в карман за удостоверением:
– Следственный комитет, капитан Егоров. Мы тут по поводу Симоновой Лидии Матвеевны, знаете такую?
Человек в белом халате отводит глаза, вздыхает:
– Симонова… Да, лежит у нас.
– Можно ее увидеть?
– Вы в своем уме? Тут реанимация! Она в критическом состоянии. Конечно, нельзя!
– Кричать не нужно. Подробнее о ее состоянии можете рассказать?
– А вы вообще ей кем приходитесь?
– Я никем. А это ее внучка, они вдвоем живут. – Митя оглядывается на Лизу.
– Внучка. Внучка, да, – зачем-то подтверждает Лиза.
Человек в белом халате поджимает губы.
– По состоянию поясните, пожалуйста. – Митя вертит в руках удостоверение, почему-то не торопится убрать его в карман. Лиза с беспокойством следит за тем, как книжечка мелькает в Митиных пальцах. Упадет куда-нибудь – потом ищи тут в полутьме.
– При поступлении было средней тяжести, вчера ухудшилось до критического. Делаем, что можем. В случае летального исхода сообщим. Текущую информацию по телефону уточняйте. А теперь давайте на выход.
– По телефону вашему не отвечает никто. Есть какой-то еще вариант?
– Никакого другого варианта нет. Покиньте больницу, иначе я буду вынужден вызвать охрану.
– Мы все поняли, уходим. Лиза, пойдем.
Лиза послушно идет за ним следом. Ум-рет. Ум-рет, – стучат шаги по ступенькам. Человек в халате провожает их до дверей. Лиза слышит, как за ее спиной дважды проворачивается в замке ключ. Единственное, что Лиза теперь может, – это дать бабушке понять, что она здесь. Стоять тяжело, так что она садится прямо в синий сугроб между двух пятен света. Бабушка почувствует, что Лиза рядом. Она всегда это чувствует, она сама говорила. Бабушка узнает, что Лиза здесь, и передумает умирать.
Митя с трудом пробирается за ней по снегу:
– Ты поняла, что она жива? Она жива, слышишь? И все будет хорошо. Там нормальные люди работают, и она не первый раз там, они ее отлично знают и уже вытаскивали. Слышишь, нет?
Лиза молчит. Митя поднимает ее из снега, как маленькую, отряхивает сзади.
– Я бы еще понял, если б ты рыдала, билась обо что-нибудь, но это вообще уже. Невыносимо просто. Ты хоть ответь мне: поняла ты, что она живая? Слышала, что он сказал?
Лиза молча отталкивает его и садится обратно. Что тут скажешь? Бить нельзя. Отряхнуться она может и сама. Митя глубоко вдыхает через сжатые зубы и вдруг пинает снег. Сугроб разлетается снежным вихрем. Митя пинает еще и еще. Получается красиво. Запыхавшись, Митя останавливается и сгибается пополам, упершись руками в колени, пытается отдышаться. Лиза даже не сразу понимает, что он говорит что-то. Его речь звучит очень тихо и очень быстро:
– Сколько можно, а? Бегаю за ней, отмазываю – ценой непонятно пока чего, то ли работы, то ли вообще, а в ответ получаю вопрос, не педофил ли я случайно, а заодно ледяной колой в лицо, а потом ты спокойно сидишь и ждешь, пока я задохнусь, а потом с лестницы сталкиваешь – и даже не спросишь, что вообще, как там. Штурмую с тобой больницу, а теперь ты сидишь в сугробе и вообще разговаривать отказываешься. Еще бы кричала, крушила все, плакала. Хоть как-то, хоть куда-то. Но тут что-то вообще непонятное, будто мы с тобой не знакомы совсем. Сколько мы не виделись-то с тобой? Всего ничего.
– Десять дней, – спокойно отвечает Лиза и поднимается из сугроба. Вместо того чтобы хватать руками, можно было просто попросить ее встать.
– Бывало и больше. Но теперь я вообще тебя не узнаю.
– Ага. И Владимир Сергеевич точно так же сказал.
Митя выходит из снега, ожесточенно и сосредоточенно топает – то ли чтобы сбить снег с ботинок, то ли чтобы пробить асфальт и вылететь наружу с той стороны Земли.
– Нужно домой. Лиза дома таблетки забыла. Давно не принимала. Это плохо.
– Господи. Теперь все ясно. Почему ты сразу не сказала? Вот я идиот. Как ты себя чувствуешь?
Лиза отряхивается и молча идет к машине. Митя прихрамывает следом. Наверное, надо бы спросить его про ногу, но Лиза никак не может придумать слов. Она и так видит, что он ушибся, что ему больно, но нога, очевидно, не сломана, стоит ли акцентировать на этом внимание, или это тот случай, когда воспитанный человек сделает вид, что ничего не заметил? Бабушка забыла объяснить ей, что нужно сказать, когда кто-то рядом с тобой ушибся.
В машине гораздо теплее, чем Лизе казалось до этого. Митя не сразу попадает ключом в замок зажигания. Наконец мотор заводится, Митя поворачивается к ней:
