Большинство из этих наставлений в своей технической части не годились уже и в 1812 году, но их дух еще не скоро выветрился в русской армии. Невозможно понять, например, всей горечи, которую чувствовала армия, отступая перед Наполеоном, если не помнить, что каждый пятый-шестой ее солдат и офицер были суворовцами. «Ретирада» была запрещенным словом в суворовских войсках, Александр Васильевич скорее дал бы отсечь себе руку, чем согласился бы обучать войска приемам отступления. Конечно, и его не раз опрокидывали в бою, но он продолжал считать, что оборона будет тем упорнее, а отступление тем успешнее, чем меньше они признаются, как военный принцип. Случалось, что его ненависть к «ретираде» переходила границы разумного. Так, во время одних маневров офицер-новичок дал приказ солдатам сдвоить ряды, отойдя назад, а не вперед, чтобы пропустить кавалерию, атакующую во фронт. «Под арест! — взбешенно заорал Суворов на опешившего офицера. — Этот немогузнайка загубит всю армию, учит ретираде!» (Слово «ретирада» он произносил не иначе, как зажмурившись и нараспев.)
«Немогузнайство» и «ретирада» тесно связывались в его понятии. Иначе нельзя объяснить его странное требование — не задумываясь отвечать на любой, пусть нелепый, вопрос. Действительно, какая польза вытекала из ответа подчиненного наобум о вещах, ему вовсе неизвестных, даже если порой эти ответы были довольно удачны, как в апокрифическом диалоге Суворова с часовым:
— Знаешь ли ты, сколько звезд на небе? — спросил Суворов.
— Знаю! — бодро ответил солдат.
— Сколько же?
— Сто пятнадцать тысяч четыреста семьдесят две.
— Врешь!
— Извольте перечесть сами: русский солдат не врет.
Суворов отскочил, снял шляпу, низко поклонился солдату и пошел, говоря свое любимое: «Хорошо, помилуй Бог, хорошо!» (В другой редакции этого анекдота Суворов спросил солдата, сколько верст от земли до неба. «Три суворовских перехода», — не задумываясь, ответил часовой.) По мысли Александра Васильевича такие ответы, видимо, должны были свидетельствовать о напористости воинского духа, абсолютной уверенности солдат и офицеров в своих силах. Кажется, был только один случай, когда немогузнайство доставило Суворову удовольствие. Он как-то спросил у одного офицера, что такое ретирада. Офицер брякнул, что не знает, однако, видя, что Суворов уже готов на выходку, нашелся: «В нашем полку это слово неизвестно». «Хороший полк, очень хороший полк», — тут же смягчился Суворов.
Полевые учения имели целью приучить солдат как можно меньше бояться опасности и самой смерти. Для этого Суворов применял довольно жестокий способ учебных атак. Пехота с ружьями, заряженными холостыми патронами, ставилась напротив кавалерии так, чтобы каждый стрелок находился от другого на таком расстоянии, которое было нужно одной лошади для проскока между ними. Затем он приказывал кавалерии идти в атаку полным аллюром. Пехота стреляла в то самое время, когда всадники проскакивали во весь опор сквозь стреляющий фронт. После многократного повторения этого маневра лошади так приучались к выстрелам, производящимся, можно сказать, прямо им в морды, что сами рвались на стреляющих, чтобы, проскакав сквозь них, возвратиться на покой в конюшню. Но пехоте эти учения стоили очень дорого. Случалось, что от дыма ружейных выстрелов, от излишней торопливости всадников или от заноса некоторых своенравных лошадей по нескольку в один проем между стрелками, дело заканчивалось увечьем или даже смертью в пехотном фронте. Суворова это не останавливало от продолжения подобных учений. Когда ему доносили о числе затоптанных жертв, он обыкновенно отвечал: «Бог с ними! Четыре, пять, десять человеков убью; четыре, пять, десять тысяч выучу».
После учений Суворов держал перед солдатами речь, благодаря их за службу и указывая на ошибки. Голос у него был негромкий, речь отрывиста, как его письменный стиль, но это его не беспокоило. «Довольно и того, что передние офицеры и солдаты меня услышат и поймут, завтра мои слова будет знать вся армия», —говорил Александр Васильевич.