Суворова пожелал видеть и наследник Павел. Александр Васильевич вошел к нему и сразу стал чудачить. Павел, который терпеть этого не мог, остановил его, сказав: «Мы и без этого понимаем друг друга». Суворов усмирился, но выйдя от наследника, поскакал на одной ноге, напевая: «Prince adorabl, despote implacable»[63]. Эти слова передали Павлу.
По поручению Екатерины II Суворов вновь съездил в Финляндию, осмотреть, как выполняются работы по строительству укреплений. Там он пробыл недолго и вернулся, довольный увиденным. От «азиятских лавров», подумав, отказался, так как все еще надеялся на войну в Европе, а пока попросился в знакомые места — на юг.
Радость триумфа постепенно улеглась, и Суворов вновь пребывал не в духе. Все светские новшества его раздражали. Так, он находил неприличным, что великий князь Александр Павлович употреблял в театре лорнетку. Не было вельможи, который бы не попался ему на зубок. Мода на Суворова начала сменяться всеобщим раздражением. Один сановник, рассказывая о новой причуде фельдмаршала, сразу презрительно добавлял: «и прочее, и прочее»; другой извещал приятеля, что «Суворов продолжает предаваться шутовству» и находил, что он «самое гордое существо на свете… в каждом его слове обнаруживается непомерное самолюбие». Эти люди как-то забывали, что другие, не имея суворовских недостатков, не обладали и его достоинствами. Екатерина II, может быть, лучше других видела последние, но и она считала, что Суворов при дворе неудобен. Растопчин, всеведущий царедворец, замечал: «Не знают, как отделаться от Суворова; его плоские шутки наскучили императрице, и она от них краснеет».
Александр Васильевич и сам видел, что засиделся в Петербурге. В середине марта, выбрав штаб-квартирой Тульчин и разослав войскам предписания, он тронулся в путь. Ехал скоро, без дневных остановок. По дороге завернул к Румянцеву. На последней станции перед его имением, Суворов надел фельдмаршальскую форму. Однако и теперь, став равным по чину герою Кагула, он в знак особого почтения, подъехав к воротам, вышел из экипажа и прошел через весь двор пешком. Их беседа продолжалась часа два. Они видели друг друга в последний раз.
Суворову были подчинены войска в Вознесенской, Врацлавской, Екатеринославской, Харьковской губерниях и Таврической области, всего 13 кавалерийских, 19 пехотных полков и гарнизоны. Он сразу приступил к благоустройству быта солдат. Картина была знакомая: болезни косили людей, на строительстве одесского порта менялась четверть состава полка в год! Одна из команд вымерла целиком! Причины были все те же: недобросовестные поставки, страшное воровство де Рибаса; рекруты ходили босые и нагие, в казармах стояла сырость, бань не было, воды едва хватало на приготовление пищи, да и та была пополам с грязью. Все гигиенические наставления Суворова были забыты. Ему вновь пришлось сортировать больных и устраивать головомойки начальству. Одного, наиболее виновного («торговую бабу»), он выгнал со службы. Но особенно «сердце было окровавлено» из-за Рибаса. Всю зиму они виделись в Петербурге, однако Рибас скрыл состояние войск, а после назначения Суворова на юг послал в Одессу тысячу червонцев, дабы «воскресить больных по лазарету и меня омрачить» (т. е. чтобы выдать умерших за живых и затем вновь списать их в мертвецы, но уже суворовские), сетовал Александр Васильевич. Суворов стал сторониться Рибаса и уже не называл его «intime ami» [64].
Принятые Суворовым меры понизили через два месяца смертность в четыре раза, а в августе он доносил Екатерине II, что умер только один больной из 792.
Забыть на время о воровстве и чужой непорядочности помогало любимое дело — обучение войск. На маневрах, среди солдат Суворов преображался. Голландец на русской службе Фалькони, состоящий при Суворове, писал Хвостову: «Наш почтенный старик здоров; он очень доволен своим образом жизни; вы знаете, что наступил сезон его любимых удовольствий — поля, ученья, лагери, беспрестанное движение; ему ничего больше не нужно, чтобы быть счастливым».
Суворов обучал войска бою в дневное и ночное время во всех видах. Чрезмерно утомить солдат не боялся — знал, что они готовы целые сутки провести в поле, лишь бы не подвергаться строевой муштре. Приезд Суворова в полк был для них праздником. «Солдаты ученье любят, лишь бы кратко и с толком», —говорил Александр Васильевич.