Александра Васильевича волновало, как его встретят в Петербурге. Он послал курьера к зятю с тремя вопросами: «что, как, где» и под Нарвой получил ответ: «Ох, уж вы мне… все хорошо».
3 или 4 января 1796 года Суворов подъехал к Стрельне. Здесь его ожидал Н. Зубов с императорской каретой. Александр Васильевич переоделся в фельдмаршальский мундир со всеми орденами и продолжил путь. Он впервые видел своего зятя и сразу начал с причуд. Был 20-градусный мороз, но Суворов отказался от шубы и даже шляпу всю дорогу держал в руках. Зубов, генералы Исленьев и Арсеньев, проклиная старика, поневоле вынуждены были поступить так же. Вылезая из кареты возле Зимнего дворца, Зубов с досадой бросил кому-то из свиты фельдмаршала: «Твой молодец нас всех заморозил». Перед тем, как пойти к императрице, все некоторое время отогревались в покоях П. Зубова.
Екатерина II была обворожительна. В знак внимания и милости к Суворову во дворце были занавешены все зеркала. В качестве «нового употребления» она предложила фельдмаршалу начальствовать в предполагавшемся персидском походе. Опять предполагавшемся! Суворов осторожно отвечал, что следует вначале рассмотреть дело.
Для жительства ему был отведен Таврический дворец, заранее оборудованный под его привычки. Суворов сразу прытко пробежал по всем комнатам до спальни и убедился, что все соответствует его вкусам: там возвышалась пышная постель из душистого сена, и жарко горел камин, в соседней комнате были приготовлены вода и полотенца для обливания. Александр Васильевич сел у камина и стал есть варенье. С необыкновенным воодушевлением он рассказывал о приеме у Екатерины II, но по поводу персидского похода не преминул ввернуть: «Государыне расцветили, помилуй Бог, как сильно азиятские лавры».
На другой день к нему началось паломничество петербургского бомонда, но приняты были немногие, среди них Державин и П. Зубов. С Державиным Александр Васильевич обошелся просто, по-дружески, оставил его обедать. П. Зубов был встречен тоже «просто», но по-другому: Суворов оставил Державина, убежал в спальню и через некоторое время появился в ее дверях в нижнем белье. Удивленному Державину он объяснил: «Vice-versa»[62]. Дело было в том, что накануне фаворит принял Суворова в повседневном костюме.
Суворов вошел в моду. Везде только о нем и говорили, ему угождали, его вниманием дорожили. Он вел прежний образ жизни, со столичными поправками: обедал не в 8, а в 10 или 11 часов, всегда с гостями. Во дворце бывал редко, избегая парадных обедов. Узнав, что Суворов ехал в столицу в одном мундире, императрица подарила ему соболью шубу, крытую зеленым бархатом, но Александр Васильевич брал ее с собой только во дворец и то надевал при выходе из кареты.
В собраниях он не скупился на выходки. Зло подшучивал над Салтыковыми, растравляя их обиду на свое внеочередное производство в фельдмаршалы. Гостей принимал с разной степенью почтения. Однажды, увидев в окно подъехавшую карету с нежелательным визитером, опрометью бросился к выходу, и не успели лакеи открыть дверцы, как Суворов уже вскочил внутрь, побеседовал несколько минут с гостем и, поблагодарив за честь, распрощался. В другой раз, во время обеда, при виде вошедшего гостя не тронулся с места, а велел поставить рядом стул: «Вам еще рано обедать, прошу посидеть».
С Екатериной II Суворов был чрезмерно почтителен, но говорил неприятные вещи. Он так часто останавливался на дурном состоянии войск и злоупотреблениях в армии, что совсем прискучил императрице. Не стеснялся он и обижать других в ее присутствии. Раз, за обедом, императрица, желая оказать внимание сидевшему около нее князю С.Ф. Голицыну, сказала, что спала эту ночь спокойно, так как знала, что в карауле находится надежный офицер (подразумевался сын Голицына). Голицын встал и поклонился. Суворов, сидевший по другую руку Екатерины II, тотчас спросил князя, отчего тот не прислал кого-нибудь из своих сыновей к нему под Варшаву за Георгием и указал на некоторых лиц за столом, в том числе на князя Барятинского, хваставшегося своими подвигами в Польше: «Они даром получили». Эффект получился весьма неприятный, особенно для Екатерины II. К тому же, в словах Суворова была и изрядная доля цинизма, поскольку он сам отметил Барятинского в донесении после взятия Праги. Возможно, что таким образом Суворов издевался и над собой за то, что ему все еще приходилось ловчить ради угождения влиятельным людям.
На одном из балов императрица, видя, что Суворов скучает, подошла к нему с вопросом, чем она может попотчевать дорогого гостя. «Благослови, царица, водочкой», — ответил он. «А что скажут красавицы фрейлины, которые будут с вами разговаривать?» — «Они почувствуют, что с ними говорит солдат». Екатерина II сама подала ему рюмку любимой тминной.