Все же началом их новых отношений стало выражение высочайшего благоволения к Суворову и оказание разных милостей его родственникам. Видимо, главную роль здесь сыграло доброе отношение Павла к Николаю Зубову. Да и Александр Васильевич первое время вовсе не думал становиться в оппозицию новому царствованию. В письмах Хвостову он даже выражал удовольствие по поводу многого из происходящего: «Ура, мой друг граф Безбородко — первый министр»; «Вы меня восхищаете милосердным нашим государем; для себя я начинаю забывать, но не как неблагодарный, невозвратную потерю»; «С одной стороны я плачу, с другой возношу хвалу Всевышнему, что повалил кумиров: великому государю я верен полвека». Он выражал готовность ближе сойтись с новыми лицами в правительстве: «Они честные люди; ниже когда (никогда. —
Однако рекой льющиеся милости Суворова миновали. Павел ограничился собственноручным рескриптом, полученным Суворовым 15 декабря: «Поздравляю с Новым годом и зову приехать к Москве, к коронации, если тебе можно. Прощай, не забывай старых друзей. Павел. Приведи своих [солдат и офицеров] в мой порядок, пожалуй». Подобные записки Суворов получил еще два-три раза.
В его письмах к Хвостову стала сквозить какая-то недоверчивость к Павлу. Известие о смерти Румянцева вновь разбудила тяжелые размышления, едва улегшиеся после кончины Екатерины II, и чтобы развеять их, Суворов стал каждую неделю ездить на охоту, любителем которой никогда не был. Затем появились первые признаки его неудовольствия.
Александр Васильевич по привычке сделал несколько служебных распоряжений, которые раньше решались сами собой, властью командующих. Однако по новому уставу это право у них было отнято. Павел узнал о поступке Суворова «с удивлением», о чем и поставил его в известность в собственноручной записке, приписав: «Вообще рекомендую поступать во всем по уставу». В высочайшем приказе от 15 января Суворову был сделан выговор.
Суворов счел, что отчитывать фельдмаршала, словно набедокурившего поручика, не подобает и императору, и выразил свое возмущение просьбой об отпуске на следующий год. Павел сухо ответил, что «обязанности службы препятствуют от оной отлучиться». 26 января Павел вновь сделал замечание Суворову, на этот раз по поводу стиля его рапортов: отметил, что два места в донесении Суворова непонятны и предписал «с поручением сего немедленно отправиться в Петербург».
Решение временно устраниться от службы далось Суворову нелегко: «Я только военный человек и иных дарований чужд», — писал он Хвостову. Но он не обманывал себя — павловские реформы в армии не оставляли ему другого выбора. Суворов не принял их сразу. Вначале свою душевную горечь он доверял только частной переписке. Уже в конце ноября, когда Павел еще ничем не выразил своего неудовольствия им, Суворов писал: «Методик подо мною, я выше правил». К концу декабря это сознание своей исключительности соединяется с осуждением нововведений: называя себя «вождем вождей» (как величали его Костров и другие поэты), который «все степени до сего брал без фавора», Суворов прямо говорит о том, что русские не наемники, а составляют национальную армию и что прусские порядки чужды ей.
Новый, 1797 год Суворов начал запиской, которую озаглавил: «Буря мыслей». В ней он действительно касается без всякой связи до всего, что его волнует, — от ослабления русских пограничных областей отводом войск внутрь страны, до иностранной политики — и заканчивает: «Солдаты, сколько не веселю, унылы и разводы скучны… я пахарь в Кобрине, лучше нежели только инспектор, каковым я был подполковником. В Москве (на коронации. —