14–15 сентября Массена, извещенный о вступлении Суворова в Швейцарию, ускорил нападение. По словам военного историка Милютина, Массена действовал, как Суворов при Адде, только с той разницей, что Римский-Корсаков совсем не походил на Моро. Русские были застигнуты врасплох. Римский-Корсаков совершенно потерял голову, распоряжений не было никаких. Каждая часть армии была предоставлена самой себе, общего истребления случайно избежал только правый фланг Дурасова. Число убитых, раненых и пленных доходило до 8 тысяч, были потеряны 26 орудий, 9 знамен и почти весь обоз. От окончательного разгрома армию спасло мужество солдат, успевших сжечь за собой мосты, что признавал и сам Массена. Русские войска после поражения не пали духом, солдаты говорили, что их побил не неприятель, а собственный генерал. Один Римский-Корсаков искал и находил причины поражения всюду, только не в себе. Вскоре высочайшим указом он, Дурасов и три сдавшихся в плен генерала были отставлены от службы.
Одновременно с Корсаковым был разгромлен Готце. Австрийцы потеряли половину личного состава, сам Готце и его начальник штаба были убиты.
Соединяться оказалось не с кем. Сказались пять дней, потерянные в Таверне. Суворовская армия осталась один на один с огромными силами неприятеля: истощенная, без артиллерии, продовольствия и надежды на помощь.
Массена после Цюриха сразу двинулся к Муотену, приказав усилить отряд у Альторфа, чтобы запереть Суворова в ловушке. Французский командующий был уверен, что на этот раз у Суворова нет путей спасения, и обещал пленным русским офицерам пополнить их общество фельдмаршалом и великим князем.
Первое время Суворов пребывал в ярости и хотел немедленно идти вперед и атаковать Массену, затем поутих. Им овладели такие тяжелые мысли, что это заметили даже солдаты. Под вечер он решил созвать военный совет, на который пригласил Константина Павловича и 10 генералов. Австрийский генерал Ауфенберг приглашен не был.
Раньше всех пришел Багратион. Александр Васильевич в фельдмаршальском мундире взволнованно шагал по комнате, отпуская отрывистые и едкие замечания про парады и разводы, неумение вести войну, про искусство быть битыми и проч. Он не обратил никакого внимания на своего любимца, — может быть, даже не заметил его. Багратион тихо вышел и вернулся вместе со всеми.
Суворов встретил их поклоном, закрыл глаза, как бы собираясь с мыслями, и вдруг, воодушевившись, заговорил энергично, сильно и несколько торжественно; глаза его сверкали огнем. Никто никогда не видел его таким. Он вкратце объяснил то, что произошло с корпусами Корсакова и Готце, с негодованием припомнил все австрийские «подлости» с начала кампании, назвав перевод Карла на Рейн «верхом предательства». Здесь Александр Васильевич остановился, словно давая присутствующим осмыслить сказанное, и продолжал: сухарей мало, зарядов и патронов еще меньше, вперед на Швиц идти невозможно, отступать стыдно. По его словам, со времен Прутской катастрофы русская армия не находилась в подобном положении.
— Помощи ждать неоткуда, надежда только на Бога да на величайшее самоотвержение войск, вами предводимых, — только в этом и спасение, — сказал он. Затем, повысив голос, добавил: — Спасите честь России и ее государя, спасите его сына! — и в слезах бросился к ногам Константина Павловича.
Потрясенные генералы инстинктивно подались к нему, чтобы поднять, но великий князь опередил их. Обливаясь слезами, он обнимал и целовал отчаявшегося полководца.
Взоры всех обратились к Дерфельдену — как старшему после Суворова командиру, уважаемому в войсках за военные заслуги и личные качества. Дерфельден лаконично сказал, что все видят случившееся несчастье и знают, какие трудности ожидают их впереди; но и Суворов знает преданность армии и ее любовь к нему. Фельдмаршал может быть уверен, что армия вынесет все или ляжет со славою.
Александр Васильевич слушал Дерфельдена с опущенной головой и закрытыми глазами. Когда же в подтверждение сказанного Дерфельденом заговорили другие, Суворов поднял голову и окинул всех светлым, ласковым взглядом. Он поблагодарил всех и изъявил твердую надежду, что вскоре будет одержана двойная победа — над неприятелем и коварством.
Успокоившись, перешли к обсуждению дел. Константин Павлович выразил мнение, что поскольку на Швиц идти нельзя, следует идти на Гларус и дальше на Зарганс, чтобы приблизиться к остаткам войск Корсакова и Готце. Генералы согласились с великим князем. Подсчитали, что если выдавать половинную часть дневного запаса продовольствия, заменяя остальное сыром, то такого рациона хватит на десять дней (впрочем, эти расчеты были писаны вилами на воде, так как никто не знал, сколько тюков с продовольствием уцелеет во время перехода). Константин Павлович на свои деньги скупил все съестные припасы, имеющиеся в Муотене, и роздал войскам. Диспозиция предусматривала выступить в этот же день, 18 сентября. Авангардом командовал Ауфенберг, арьергардом — Розенберг.