В 20-х числах октября в Петербурге узнали об окончании похода. Растопчин не упустил случая в поздравительном письме блеснуть стилем: «Что скажут злодеи ваши и злодеи отечества? Казнен язык их молчанием… До единого все ваши награждены, унтер-офицеры все произведены в офицеры… В Вене ваше последнее чудесное дело удостаивают названия une belle retraite[75]; если бы они умели так ретироваться, то бы давно завоевали всю вселенную». Рескрипт царя отличался не меньшим красноречием: «Побеждая всюду и во всю жизнь вашу врагов отечества, недоставало вам одного рода славы — преодолеть и самую природу; но вы и над нею одержали ныне верх». Константину Павловичу было приказано возвращаться не через Вену.
Спасение чести русских войск было в глазах Павла, всячески подчеркивавшего рыцарственность своего правления, величайшей национальной заслугой. 29 октября он пожаловал Суворову звание генералиссимуса русских войск, сказав при этом Растопчину, что другому этой награды было бы много, а Суворову мало. Отныне Военная коллегия должна была вести с ним переписку не указами, а сообщениями. Было начато проектирование статуи Суворова, одобренной царем. Константину Павловичу был присвоен титул цесаревича. Армия была осыпана наградами. Одних знаков ордена св. Анны II и III степени было роздано до 200, нижним чинам выдано по два рубля.
Австрийское правительство, напротив, сделало вид, что ничего особенного не произошло. Биограф Суворова Петрушевский пишет: «В эту кампанию австрийцы, не будучи биты, до того зазнались, что стали оспаривать у русских всякое мужество, о чем и говорили по всей Германии; при всякой неудаче, понесенной русскими, они не могли скрыть своей радости, а по окончании Швейцарской кампании хвастались, что только благодаря их содействию Суворову удалось выбраться оттуда без больших бед».
Парижские газеты с началом кампании писали в обычном революционном стиле, что на границах Франции появился варвар с лицом обезьяны и с душой кровожадного пса; этот скиф идет с железом в одной руке, с огнем в другой и топчет окровавленными лошадиными ногами жатву бедного рабочего народа. Бедный рабочий народ пугал детей страшным Сувару и посылал ему по почте пасквили, где именовал Суворова вандалом, одетым в человеческую кожу и т. п. Теперь газеты с радостью оповестили, что страхи кончились: «Якобы непобедимый варвар погубил половину своей армии и ретировался со стыдом и яростью в сердце». По рукам ходило «письмо» Сувару к генуэзскому контрреволюционному комитету — мифический ответ на мифическое предложение за 7 миллионов франков избавить Ривьеру от французов. Оно весьма характерно, как образчик представлений «самой просвещенной» нации Европы о том, что находится несколько дальше кончика французского носа. Вот начало этого «документа»: «Возвышеннейший, могущественнейший, превосходительнейший господин, граф Суворов, слуга Божий и угодника его Николая чудотворца, кавалер орденов Тигра, Скорпиона, Барса и св. Александра Невского, главнокомандующий австро-русскими войсками в четырех частях света, в странах австралийских и иных, если какие существуют, поборник царей, разрушитель республик, архимандрит и епископ греческой церкви, представитель четырех орденов римского вероисповедания, архикатолик и прочая, и прочая, и прочая». Кажется непостижимым, как могла подобная белиберда попасть в мемуары одного правительственного лица четверть века спустя!
Впрочем, все эти нападки были только извращенным признанием военных достоинств русского полководца. Прямо отдать должное Суворову могли лишь люди, имевшие с ним дело, вроде Макдональда, который в 1807 году на балу в Тюильри сказал русскому послу, глядя на новую знать империи: «Не видать бы этой челяди тюильрийского дворца, если бы у вас нашелся другой Суворов». Даже Наполеон, с его превосходным чутьем людей, говорил, что Суворов обладал душой великого полководца, но не имел его головы, и считал, что он не достает до полководцев первой величины, таких, как Фридрих II.
В Швейцарии память о суворовском походе стерлась не скоро. Еще много лет спустя после смерти Суворова горцы рассказывали, что не раз видели на высотах Сен-Готарда, в горных ущельях и теснинах верхней Рейсы тень грозного старика на коне, огневым взглядом осматривающего места, обагренные русской кровью.
Еще во время перехода Паниксера Суворов обдумал план нового вторжения в Швейцарию, но теперь, в Фельдкирхе, видя расстройство своей армии и узнав об огромных потерях Римского-Корсакова, скрепя сердце отказался от него.