У себя в отеле Вимера Суворов устраивал утренние приемы, обеды, богослужения в домовой церкви. Обед начинался в 8–9 часов и продолжался часа два; стряпня по-прежнему была невыносима для приглашенных. Выйдя к гостям, Александр Васильевич целовал и благословлял каждого. За столом он пил, ел и говорил больше всех. Разговор начинался с политических новостей и через Гомера, Оссиана, Руссо, Вольтера и Монтескье съезжал на военные заслуги хозяина. О своих победах Суворов отзывался без всякой скромности, оправдываясь примером древних римлян, которые прибегали к самовосхвалению, чтобы пробудить честолюбие в слушателях. Объясняя свои военные принципы, говорил, что мелочей не любит, а видит вещи en grand[77], как и его учитель Цезарь. По окончании обеда Суворов вставал, давал всем благословение и шел спать. В церкви Александр Васильевич бывал почти ежедневно, пел на клиросе и дирижировал певчими. Вообще он несколько щеголял своей религиозностью: при встрече с католическими священниками слезал с коня, подходил под благословение и даже бросался перед ними на колени. Все это делалось потому, что он воевал «с атеистами, убившими своего короля». Никаких уступок свободомыслию Суворов не терпел. Как-то, на обеде, когда речь зашла о Руссо, один генерал заметил, что среди творений Руссо есть превосходные. Суворов взорвался и указал эстету на дверь. Сконфуженный генерал заметил, что разумел не Жан-Жака, а Жан-Батиста Руссо. «Это другое дело», — успокоился Александр Васильевич и разрешил гостю остаться. Но такое поведение высокопоставленного лица было необычно для католиков и принималось ими за выходки варвара-чудака. Впрочем, в категорию чудачеств попадали и обычные его поступки, например то, что он надевал на пару сапог и туфлю, если болела нога, или ел за десертом солдатскую кашу.
Суворов везде держался одинаково непринужденно, не стесняя себя в причудах, так что эта его слава, пожалуй, даже превышала военную. Все его странности внимательно фиксировались удивленным обществом. Однажды ему представлялся австрийский генерал большого роста, который в прошлом не послушал совета Суворова и проиграл какое-то дело в Италии. Суворов встал на стул, поцеловал его и сказал по-русски и по-немецки:
— Это великий человек, он вот меня там-то не послушал.
Генерал побледнел, а Суворов перестал обращать на него внимание.
Некий пражский вельможа давал в честь Суворова бал. Для встречи генералиссимуса дамы выстроились на лестнице дворца двумя шпалерами среди вынесенных кадок с растениями и цветами. Александр Васильевич вышел из кареты и, увидев торжественную встречу, сделал, по словам очевидца, «такую непристойность, которая заставила дам отвернуться» (вероятно, высморкался по-солдатски, двумя пальцами), а Прошка тотчас подал ему полотенце вытереть руки. В бальной зале причуды продолжались: при начале танцев Суворов подхватил своего адъютанта и пошел вальсировать в противоположную сторону, сталкиваясь со встречными парами. Наконец, он остановился перед картиной, изображавшей знаменитое отступление Моро в 1796 году, и спросил у хозяина, не хочет ли он видеть, как отступал Моро на самом деле. Тот, не вполне поняв вопрос, все же отвечал утвердительно. «Вот как», — сказал Суворов, побежал к выходу, сел в карету и уехал. Причина такой немилости, вероятно, крылась в том, что хозяйкой дома была дочь Тугута, но вполне возможно и то, что Суворов начудил без всяких причин, «от чистого сердца». Его выходок не мог миновать почти никто, кроме особо высокопоставленных лиц или тех, кого он уважал (таких было мало). Ведь даже Екатерина II, говоря, что наедине с ней Суворов перестает быть чудаком, добавляла: «Когда захочет».
По свидетельству одного иностранного военного писателя, чудачества Суворова «понизили его военную славу в глазах иностранцев». Его военному дарованию как-то не доверяли или относились к нему с опаской — ждали, что вот-вот боевое «счастье» закончится.
В ожидании ответа из Петербурга Александр Васильевич занялся судьбой Аркадия. В последнюю кампанию Суворов пробыл с сыном больше времени, чем за все предыдущие годы, и был озабочен его бесшабашностью и склонностью к беспорядочной жизни. Он не стал придумывать новых рецептов исправления его характера и выбрал старый, испытанный способ — женитьбу. Хорошей партией Аркадию Александр Васильевич считал герцогиню Саганскую, старшую дочь вдовы покойного герцога Курляндского. За нее говорили молодость, красота, титул и 3 миллиона приданого. Правда, жениху было всего 15 лет, но Суворов спешил: «Я ветшаю ежечасно, и сей год дожить не уповаю». Дело было слажено, хотя невеста прямо сказала Аркадию, что она видит в нем только одно достоинство — то, что он является сыном генералиссимуса. Свадьба состоялась уже после смерти Суворова.
Наташе Александр Васильевич изредка слал короткие записки: «Любезная Наташа, за письмо твое тебя целую, здравствуй с детьми, благословение Божие с вами».