Русские пушки были замаскированы в бастионах, поэтому Суворов не велел артиллеристам обнаруживать себя до последней минуты. Турки подошли уже к передовому редуту, а на их стрельбу все еще никто не отвечал. Они спокойно окружили шанец со всех сторон и вдруг атаковали его так стремительно, что Суворов едва успел перебраться внутрь укрепления. Картечные залпы срезали их первые шеренги и привели в замешательство. Гренадеры ударили из шанца в штыки, с другой стороны на турок наседала бригада Милорадовича. Некоторое время турки держались очень упорно, но затем обратились в беспорядочное бегство. Гусары и казаки преследовали их 30 верст, до изнурения лошадей.
Гирсовское дело стоило 10-тысячному турецкому отряду 1500 убитых; потери русских составили 200 солдат и офицеров. Сражение завершило кампанию 1773 года.
В конце ноября Суворов получил отпуск и уехал в Москву навестить отца. Обратно в Гирсово он вернулся в начале 1774 года женатым человеком.
Пушкин, размышляя перед своей свадьбой об этом решительном повороте в жизни мужчины, писал, что «большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафорк. Другие — приданое и степенную жизнь… Третьи женятся так, потому что все женятся — потому что им 30 лет». К этому можно добавить, что четвертые женятся, потому что этого желают их родители.
Александр Васильевич принадлежал к четвертому разряду женихов. Он был вполне сложившимся человеком, его возраст по меркам того времени считался уже пожилым, и весь его образ жизни носил отпечаток привычек, что называется, убежденного холостяка, целиком подчиняясь интересам службы и его неровному, холерическому темпераменту. Суворов вставал до рассвета, никогда не позже 4-х часов. Постелью ему служила охапка свежего сена определенной высоты и окружности, покрытая простыней; под голову он клал подушку, а укрывался плащом. Спал Суворов совершенно раздетый, без рубашки. Летом и осенью, доколе позволяла погода, жил и спал в палатке. Проснувшись, окатывался ледяной водой, одевался в несколько минут и полчаса бегал по дому или по улице. Александр Васильевич отличался чрезвычайной опрятностью, обливания водой повторял несколько раз в день. Носил обыкновенно один только мундир и не надевал ни шлафорка, ни сюртука, ни перчаток; плащ или шубу брал с собой в дорогу в зимнее время, но и тогда пользовался ими довольно редко. После разминки он выпивал несколько чашек чаю и занимался делами. Обедал в разное время — от 7 до 11 часов утра. Перед обедом выпивал рюмку-другую любимой тминной водки и закусывал редькой с постным маслом, приговаривая: «Помилуй Бог, как хорошо закусывать редькой с постным маслом!» Стол его был прост и состоял из 4–5 блюд (жаркое, рыба, похлебка, каша), подаваемых в небольших горшочках. Постился Суворов всегда очень строго, рыбу любил и в скоромные дни. Табак не курил, а нюхал и был очень разборчив в его качестве. После обеда, всегда, когда позволяли обстоятельства, отдыхал несколько часов, снова раздевшись. Остальную часть суток был очень подвижен, деятелен, никогда не мучился вопросом, как убить время: проверял караулы, обучал солдат, вел переписку, читал. На многолюдные светские рауты и балы старался не ходить, но если звали, то не отказывался и был там весел и любезен. Любил потанцевать («попрыгать»), в карты играл редко, только из угождения. Вина почти не пил, но любил английское пиво, а из обычных напитков — квас и чай. Начиная с 1770-х годов прибавил к своим странностям еще одну — возненавидел зеркала и не заходил в дом, пока хозяева не занавесят их. Видимо, делал это по той же причине, по которой Фридрих II под старость стал употреблять румяна. Примерно в то же время Суворов так же перестал носить с собой часы и деньги.
До сих пор в его жизни женщинам не отводилось никакого места. «Я солдат, не знаю ни племени, ни роду!» — отвечал Суворов на неизбежные вопросы о причинах своего затянувшегося одиночества. Мы уже видели на примере собственного признания Александра Васильевича, что он избегал женщин, или в лучшем случае был с ними только «почтителен». Нет никакого намека на какую-нибудь сердечную привязанность вплоть до самой его женитьбы. Этим аскетизмом Суворов напоминает одного из своих любимых героев-образцов — Карла XII, короля-девственника, в 18 лет вошедшего в походный шатер, как монах входит в келью для того, чтобы больше не покидать ее. Образ жизни Суворова с необходимостью вытекал из этого своеобразного обета воздержания, являясь мирским вариантом умерщвления плоти. Изнеженная чувствительность века как-то совершенно не отразилась на нем, хотя Александр Васильевич и был усердным читателем изящной литературы. Сам он отнюдь не отрицал в себе способность к чувству, но его взгляды на семейные отношения вряд ли далеко отходило от библейского сурового воззрения на брак, как на способ «не разжигаться», оправданный исключительно рождением потомства.