Эта бестолковая победа имела и бестолковые последствия. На военном совете было решено ждать подвоза продовольствия и до тех пор не идти к Шумле. Это было тем более удивительно, что у визиря в Шумле после сражения у Козлуджи имелось всего около тысячи человек. Суворов и Каменский шесть суток провели в бездействии. Румянцев был недоволен: «Не дни да часы, а и моменты в таком положении дороги». В 1792 году Александр Васильевич, вспоминая этот эпизод, оправдывался: «Каменский помешал мне перенести театр войны через Шумлу за Балканы». У самого Суворова войск было мало, и они были истощены. Очевидно, Каменский не только не захотел пойти за ним, но и потребовал повиновения, а Суворов, видимо, чувствуя вину за прошлую «самодеятельность», не стал настаивать. Вместе далее они находиться не могли. Румянцев вновь подчинил Суворова Салтыкову, и он уехал в Бухарест.
Битва под Козлуджи стала последней в этой войне. Турция вступила в переговоры с Россией, которые Румянцев провел довольно сносно. 10 июля был заключен Кучук-Кайнарджийский мирный договор. Россия получила Кинбурн, Азов, Керчь, свободное мореплавание по Черному морю и 4,5 миллионов рублей контрибуции. Была провозглашена независимость Крымского ханства.
Это было не так много «в рассуждении обстоятельств». Но мир был необходим и Екатерине II: вот уже год, как другой, гораздо более опасный враг сотрясал сами устои Российской империи.
Без крайности люди до крайности редко доходят.
Переворот 1762 года поставил во главе правления женщину умную, с тактом, чрезвычайно талантливую, на редкость образованную, развитую и деятельную. Еще в юности, будучи только великой княгиней, Екатерина увлеклась чтением и за восемь лет перечитала множество исторических сочинений, произведения классиков и, наконец, новейших писателей, представителей французской философско-публицистической литературы XVIII века. Французские просветители стали ее кумирами. Она считала себя ученицей Вольтера, преклонялась перед Монтескье, изучала «Энциклопедию» Дидро и благодаря постоянному напряжению мысли стала исключительным человеком в русском обществе своего времени. У нее была определенная система в управлении, и, кроме того, она умела повелевать мужчинами, поэтому фавориты при Екатерине меньше влияли на ходе государственных дел, чем это было раньше, хотя они были более заметны своими капризами и злоупотреблениями.
Следует отдать ей должное: преступив через труп мужа, она венчалась российской короной с самыми добрыми намерениями. «Да посрамит Небо всех тех, кто берется управлять народами, не имея в виду истинного блага государства, — писала она еще до воцарения. — Я желаю, я хочу лишь добра стране, куда бог меня призвал. Слава страны — моя собственная слава; вот мой принцип; была бы очень счастлива, если бы мои идеи могли этому способствовать. Я хочу, чтобы страна и подданные были богаты, — вот принцип, от которого я отправляюсь. Власть без народного доверия ничего не значит для того, кто хочет быть любимым и славным; этого легко достигнуть: примите за правило ваших действий, ваших уставов благо народа и справедливость, неразлучные друг с другом. Свобода, душа всех вещей! Без тебя все мертво. Я хочу, чтобы повиновались законам, а не рабов; хочу общей цели сделать людей счастливыми, а не каприза, не странностей, не жестокостей».
Так обстановка воцарения (то есть общее стремление вернуться к хорошим русским образцам управления в духе Петра и Елизаветы) и личные качества Екатерины заранее определили особенности ее правления. Нельзя, однако, не заметить, что личные взгляды императрицы, с которыми она взошла на престол, не вполне соответствовали обстоятельствам русской жизни и теоретические планы Екатерины не могли целиком перейти в дело вследствие того, что не имели почвы в русской практике. Идеи либеральной французской философии XVIII в. зачастую были или неприложимы к русской жизни, или встречали сильнейшее сопротивление со стороны екатерининского окружения. Поэтому появилось заметное противоречие между словом и делом, между либеральными воззрениями Екатерины и результатами ее практической деятельности, которая была верна историческим русским традициям.
Прежде всего Екатерину смущали многочисленные притязания разных сословий на крепостной крестьянский труд: помимо помещиков расширения крепостного права требовали и сословия, его не имевшие, — купцы, казаки и даже духовные, к их стыду. Эти рабовладельческие притязания раздражали вольнолюбивую императрицу, что видно из ее едкого ответа на одну из подобных просьб: «Если крепостного нельзя персоной признать, следовательно, он не человек; так скотом извольте его признавать, что к немалой славе и человеколюбию от всего света нам приписано будет».