Однако уже тогда ее возмущение походило на лицемерные нравоучения распутной классной дамы своим забеременевшим воспитанницам. Расточительность самой императрицы, хотя и объяснявшаяся ее незаконным вступлением на престол, была огромна. За один только август 1762 года «Петербургские ведомости» сообщили о 26 счастливчиках, получивших от государыни 17 200 душ и 200 тысяч рублей единовременных дач, не считая пожизненных пенсий. Григорий Орлов щеголял в мундире, стоившем вместе с висевшими на нем драгоценностями миллион рублей. И как ни убеждала Екатерина II себя и других, что «противно христианской религии и справедливости обращать в рабство людей, которые все родятся свободными», но постепенно она все больше и больше укреплялась во мнении, что других способов оказать императорскую милость в этой стране люди не признают. Оставалось ожидать всеобщего исправления нравов, а пока что — да не оскудеет рука дающего! За годы своего царствования Екатерина II раздала 400 тысяч ревизских душ из казенных и дворцовых имений в частное владение, или почти миллион действительных душ, «родившихся свободными».
Ученица Вольтера и Монтескье никогда не забывала, чем она обязана дворянству. Проповедуя в «Наказе» начала «освободительной философии», она расширяла права помещиков в наказании крестьян, разрешив ссылать их в Сибирь и разлучать с семьями. Российская жизнь сделала из Екатерины вольтерьянствующую ханжу, просвещенного рабовладельца, «матушку» того чудовища, которое «обло, озорно, стозевно…».
Человеческим воплощением, живым символом этого чудища стала кошмарная Салтычиха, обвиненная юстиц-коллегией в 38 убийствах и оставленная в подозрении относительно еще 26. Конечно, эта женщина была психически ненормальна, но разве нормальны были члены коллегии, в которую дворовые Салтычихи 21 (!) раз подавали жалобу на бесчеловечное с ними обхождение; и разве нормально, что, начав это дело, суд затянул его на шесть лет, в течении которых оставил за подследственной право увечить и убивать ее рабов? «Сколько вам ни доносить, мне они все равно ничего не сделают и меня на вас не променяют», — злорадствовала Салтычиха перед дворовыми после очередного вызова в суд.
Беда была в том, что изуверства повредившегося в рассудке изверга мало чем отличались от повсеместного обращения помещиков со своими крестьянами. Только из официальных судебных бумаг того времени известно о нещадном сечении — до 5 тысяч ударов; битье батогами, о котором аббат Шапп и граф Сиверс говорили Екатерине, что оно равно на деле праву смертной казни; о собственноручном барском битье с проламыванием головы о печку, о сечении девок розгами по обнаженным грудям; об истязаниях беременных и малолетних вплоть до раздирания пальцами рта до ушей и прижигании железом; причем зачастую причиной пыток была не какая-либо вина истязуемого, а дурное послеобеденное пищеварение помещика. У крупного орловского помещика Шеншина для этих целей было даже особое здание с пыточными комнатами, в котором этот отставной поручик содержал 30 палачей, работавших под личным руководством Шеншина, сладострастного мучителя женщин. Если поток жертв иссякал, Шеншин не останавливался и перед ложными наветами, обвиняя, например, горничных девушек в несуществующих кражах.
Закон запрещал помещику убивать и истязать крестьянина, но умалчивал об ответственности за это. Решение суда часто было таким: преступного умысла господа не имели, поэтому «смертоубийством» совершенное преступление «сенат считать не может»; или: оправдать помещика-убийцу, так как тот был «в пьянстве, отчего он приходит в меланхолию и беспамятство». Этими судебными постановлениями дворянство словно смеялось в лицо мужику, повторяя вслед за Салтычихой: «Нас на тебя не променяют!»