Но утешения дядьки не помогали. Долог для мальчика путь, жарок летний день.
– Искупаться бы, – хныкал изнурённый Юрий.
Дядька сначала и слышать этого не желал, но, подумав, понял, что теперь ему придётся всегда выбирать между прихотью ребенка и наказом князя беречь княжича пуще глаза своего.
– Вон там, впереди, видишь, отмель песчаная, там искупаемся и отдохнём в тени лесочка.
«Надо же когда-то приучать княжича к воде, чтобы не боялся реку переплыть. Скоро и на коня сажать придётся, и мечом рубить. Княжич должен вырасти добрым воином… (Георгию стало как-то неуютно от этой мысли). Ребёнок едва на ноги встал, а его уже ратному делу учить надобно. Вот так привыкли мы в каждом отроке видеть доброго воина. Что же это за доля такая, половина мужей – воины, другая половина – оратаи и рукодельники, да и те, когда общая беда приходит, становятся ополченцами. Но это там, на юге, а здесь, видно, земледельцы и меча никогда не видели. Добрый оратай не должен быть добрым воином. Дружинники не берутся за рало в мирное время, чураются чёрного потруждения. А ведь я тоже воин. Воин и скиталец, как и все княжьи мужи. Не успею привыкнуть к одному месту, как надо покидать его и искать свою судьбу в иной земле. Только обосновались с князем в Чернигове, пришлось уносить ноги в Переяславль. Только в Переяславле двор обустроил, надо ехать посадником в ростовское захолустье. Сколько времени мы здесь с княжичем будем жить, и куда князь ещё пошлёт? Ужель всю жизнь придётся искать удачу, не выпуская меча из рук?».
Георгий вдруг подумал, что в свои-то двадцать лет он ворчит на свою неустроенность в жизни. Ему ли роптать! Какие-то моменты неуверенности в себе иной раз тревожат душу, но это потому что впервые он оторван от семьи, от князя, за спиной которого, как за стеной. По-отечески побранит порой за недогляд какой-нибудь, но и милостью одарит за добрую службу. Ценит князь Владимир в человеке верность своему слову. А теперь на кого опереться? От кого ждать милости? Теперь он, посадник, сам должен вершить суд и правду в чужой земле, и княжича блюсти пуще своей жизни.
В верховье Днепра, когда лодьи вышли к волоку, посадник был удивлён – не пришлось долго хлопотать в поисках работных людей. На берегу притулились несколько кривобоких изб, сараи, навесы, часовенка. Путников уже ждали подводы и возки.
– Страшко! Пошли кого-нибудь посмышлёней да пошустрее на берег, пусть выведает, что это за стан.
– Не изволь тревожиться, Гюрги Симоныч, это и есть волок. Видишь, нас уже ростовцы встречают. Запамятовал что ли? У нас в обозе человек из здешних мест. Уж кто-кто, а купец все пути ведает. Каждый погост ему дом родной. Встречают, значит, наш посыльный вовремя прибыл в Ростов и сообщил о нашем приходе.
Не менее был удивлён посадник, когда сотник ростовского тысяцкого, встретив посланцев переяславского князя, тут же распорядился, и мужики ходко, без лишних разговоров, перегрузили весь скарб и товары из лодий на подводы.
– Становое подворье рядом, всё приготовлено, отдыхайте сколь надо, а как велишь, боярин, так и отправимся – возки наготове. Телеги с товаром и с отрядом гридей нынче же отправлю. На Ламе их догоним, лодьи там уже ждут, – сказал, как отчитался, ростовский сотник.
– На Ламу? – удивился посадник. – А князь сказывал, на Вазузу.
– Князь Владимир Всеволодич уж сколько времени не бывал в Ростове. Он, поди, и не ведает, что волок на Вазузу смоляне держат, а мы на Ламе обустроились. Боярин наш, Иван Степаныч, по реклому Кучка, зело потщился. Все волоки в округе обустроил.
«Вона, как! – восхитился посадник, но ничего не спросил, не сказал, только подумал: «Надо же, с – какой почестью сотник о своём боярине говорит, будто о государе», – Георгий едва заметно улыбнулся. В потаённых уголках души что-то дрогнуло: он ещё не осознал, но почувствовал какую-то тяжесть, отчего стал как бы ниже ростом, ссутулился, нехорошее чувство охватило его.
Лодьи шли по волжскому простору легко и величаво. А места и впрямь радостные!
Посадник пытался охватить взглядом весь простор реки, всю бесконечную манящую даль. Впервые что-то защемило в сердце, душу охватило чувство, словно он уже бывал в этих местах – так они были близки и милы его сердцу. Ему казалось, что вон там, за теми крутыми холмистыми берегами, распростёрлась родина его предков, неведомая земля, которую он часто мысленно представлял себе по рассказам отца.
«Вот так в старину здесь ходили мои соплеменники», – думал Георгий, оглядывая то крутые, поросшие веселым березняком, берега, то отлогие песчаные плёсы, сменяющиеся зелёными равнинами. Солнце щедро всё вокруг обливает жизнетворным светом, а высоко над головой распростёрлась ласковая голубая бездна. Славен мир Божий! Душа наполнена приятной озарённостью!
