Он знал её склонность к причудам, и подумал, что она с Варварой вновь придумала очередную забаву. Иван часто видел их по вечерам вместе за гаданием, за чтением доступных для женского понимания книг, за примеркой новых нарядов. Любили, между прочим, подшучивать над домашними, наряжаясь в вывернутый мехом наружу тулуп, и неожиданно появляясь из-за угла. Придумывали разные игры. Особенно были рады их выдумкам дети. Иван был доволен тем, как Серафима с Варварой разнообразят своими шутками и играми скучную жизнь на селе.
Покорно повинуясь, он переступил порог вслед за тянувшей его за руку Серафимой. Одинокая свеча на столе слабо освещала опочиваленку. Как ни всматривался Иван в полумрак, Варвары он не увидел. Бросил удивлённый взгляд на Серафиму. В её томных глазах дрожали отблески свечи, мягкая округлость плеча обнажилась из-под ночной сорочки. Она приблизилась. Он почувствовал возбуждающий запах её рассыпавшихся по плечам волос. И тут, наконец, всё понял.
– Любый! Долго же я тебя дожидалась, – горячо шептала она.
Обвила его шею теплыми мягкими руками. Руки его, повинуясь не разуму, но инстинкту, легли на её крутые бёдра.
Безволие длилось мгновение. Он напрягся и слегка отстранился, глядя ей в лицо. Отступив на шаг, Иван мысленно взмолился: «Господи! Избави мя от искушения! Ангел-хранитель, избавь от происков лукавого!»
– Серафима, ведь ты же подруга Варвары, что же ты делаешь? Опомнись. Пошто меня в грех вводишь? Твой покойный муж был моим другом. Совесть заму…
Она вспыхнула:
– Совесть, говоришь? А что совесть? Что это такое? Совесть… Честь… Людское презрение… А скажи мне, Иван Степаныч, много ли ты видел безгрешных душ? – её щёки в уголках глаз нервно дёрнулись. – Удивляюсь твоей легковерности. Ведь ты знаешь жизнь, а шарахаешься от неё, как чёрт от ладана. Живи! Наслаждайся!
– Серафимушка, что ты говоришь? Успокойся, – он протянул руку, желая погладить её по плечу.
Она обиженно дёрнулась.
Не испытывал ещё Иван дьявольского коварства отвергнутой женщины. В Серафиме он видел лишь несчастную вдову, и потому считал своим долгом обеспечить ей безбедное существование, как жене безвременно умершего священника, своего духовника, друга и советчика. Иван представить не мог, и мысли не допускал, что минутная слабость и безволие может ввергнуть его в бездну блуда. Её всегда любезный тон, игривость, он воспринимал до сего времени, как знак благодарности за приют при своём дворе, и только. Душа съёжилась в комочек. Он представил, что случись такое, ему пришлось бы жить с ложью в сердце. Нет, не мог он оскорбить честь жены, не мог обидеть Варвару.
– Научи, как жить по совести, ежели все вокруг погрязли во лжи и лести! – вспыхнула Серафима ещё ожесточённее. – Мизинный люд лжёт старостам и тиунам, те – своим господам, бояре – князьям, князья – друг другу, все утонули во лжи!
– Пусть так, но Богу не солжёшь. Бог – это наша совесть. Как же можно жить без Бога, без совести? Мы же не скоты, мы люди.
– Ты один такой блаженный, а люди подминают совесть под себя и живут припеваючи.
– Ну, это не по мне, я так жить не хочу. – Хочешь, не хочешь, а живёшь.
– Меня ещё никто не уличал и не уличит во лжи. А ты, как можешь такое говорить мне? Я никому, слышишь, никогда не причинил зла ни воровством, ни лестью.
– Не о тебе я говорю, возле тебя злая ложь свила своё гнездо.
– Знаю, знаю. Но сколько можно об этом говорить! Каждый тиун в своей породе есть вор, но куда же без тиунов денешься?
– Какие тиуны? О чём ты? – она вскинула на него недоумённый взгляд.
– А ты о чём? Имение моё огромно, потому и воруют все и много – благо, есть что воровать. Это мне ведомо.
– В семье у тебя всё ли ладно?
Он вдруг опешил и в упор посмотрел ей в глаза.
– Ты на что намекаешь? Варвару в обиду не дам. А сплетникам языки рвать буду.
Она закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась. Долго таилась неразделённая любовь к человеку, а он не принял, отверг её, и выливается обида безудержно горькими слезами.
– Ну, буде, буде, только этого и не хватало. Нет горше вдовьих слез. Ужель я обидел тебя недобрым словом нечаянно?
Серафима открыла заплаканное лицо. Взгляд гордый, злой.
– Мне первой язык рвать будешь?
– Ну что ты, успокойся. Я хотел сказать, чтоб ты была подальше от всяких сплетен.
– А куда от них денешься? Степаныч! – взмолилась Серафима страстно. – Душа истомилась, давно хотела сказать, не всю правду ты ведаешь. Жить возле тебя и носить тяжесть на сердце невмочь!
– Всю правду никто не ведает, ибо у каждого она своя, – с видом мудреца ответил Иван. – Вот что, душаголуба, я сейчас уйду, а ты успокойся и возляг ко сну. Утро вечера мудренее.
Утром Серафимы при дворе уже не было. Варвара весьма удивилась: ушла, ничего не объяснив. Порывалась встретиться с ней, но Иван сказал, как отрезал:
– Не тревожь её сиротскую душу, так будет лучше. Соскучится по тебе и вернётся сама. Путь ей в наш двор не заказан.
И Варвара поняла: в душе Серафимы произошёл какой-то перелом.
