Я рассказал Меркулову, как повар Гришка грозился заморить меня голодом. Меркулов сказал: «Тебе нечего бояться Гришки, выполняй свои работы. Он трус и подхалим. Напомни ему, что ты поставлен самим комендантом лагеря для учебы поваром. Он все поймет, он подумает, что это ход конем под него». «Как думаешь, Митя?» – Меркулов обратился к Мельникову. Он мгновение помедлил и ответил: «Хайруллин Галимбай или Гришка неплохой парень, но очень раздражительный, нервный». Митя что-то еще хотел сказать, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто разговор, но Меркулов его перебил: «Не создавай ему авторитет, мы знаем, что он шкура». Затем, обращаясь ко мне, сказал: «Будешь работать у него, узнаешь». «Может быть, после увоза его друзей и личной охраны Ахмета и Мухаммеда, он понял, что такой же военнопленный, как и все», – тихо сказал Митя. «Ничего он не понял, – ответил Меркулов. – У него мозги вывернуты вверх тормашками. Это же спекулянт, не брезгующей кражей. Он сам говорит: до войны только и мечтал о деньгах, и если бы не война, то деньги были бы».
Павел намеревался подробнее рассказать о шеф-поваре Хайруллине Галимбае, как появился его брат Изъят. Увидев Митю, он тихонько сказал «Тебя просит зайти Гришка».
Мельников слез со второго этажа нар и скрылся за дощатыми дверями. Меркулов тоже собирался уходить, но я его остановил и спросил: «Не может быть, чтобы здесь не было шпионов и провокаторов, которые доносят коменданту обо всем». Меркулов тихо ответил: «Я тебе уже говорил, что комендант и его помощник в этом не нуждаются и ни на что не обращают внимания. Это люди недалекие, тупо верят в победу. Военнопленных считают за скот, не способный мыслить. А сейчас пора», – поднялся и ушел.
Королева холода и льдов Арктика дыхнула своими могучими легкими на северо-запад России. Хмурые по-осеннему рваные облака закрыли теплое весеннее солнце. Во второй половине мая в самый разгар весенних работ и забот наступило похолодание. Немецкие солдаты пахали жирную, хорошо удобренную еще совхозами землю на сытых тяжеловозах, запряженных парами в однокорпусный плуг. Легкая влажная супесь легко поднималась на железный отвал плуга, а затем ровным пластом ложилась, плотно прижимаясь к соседнему пласту рядом с ровной неглубокой бороздой. Вносили минеральные удобрения, боронили русскими боронами "Зиг-Заг" в два следа, а через день или два на обработанной площади под плуг сажали картошку.
Все работы производили сами немцы, по-видимому, не доверяя голодным русским, которые могли украсть картошку.
Население, проживающее в оккупации на усадьбе совхоза в деревне Борки, лопатами копало свои огороды, сажало овощи и картофель. Работали все маленькие дети и дряхлые старики. Надеяться было не на кого, помощи просить неоткуда.
В концлагере жизнь текла своим руслом, как в замкнутом от внешнего мира глубоком ущелье с журчащим ручейком, со сменяющимся уклоном дна, то слишком большим уклоном, то ровной площадкой или даже небольшим подъемом. На одном участке вода текла бурно, на другом спокойно, а на третьем скапливалась, образуя омут.
Я был рабочим на кухне. Носил воду из колодца, мыл полугнилую картошку, готовил дрова. Через неделю рана на голове зарубцевалась, голова не кружилась, я выздоровел. Чувствовалась только слабость еще не совсем окрепшего организма. Поэтому быстро уставал. На кухне работа была не постоянной, и каждый день угрожал перевод на общие работы, где положение было незавидным. Конвой заставлял работать без отдыха. Военнопленные таскали камни, носили на носилках песок. Кирками и ломами дробили камень, заделывали пробоины и рытвины на дороге Новгород-Шимск, имеющей военно-стратегическое значение.
Переводу на общие работы в душе радовался. Там была возможность сношения с населением и предоставлялась неплохая возможность сбежать.
Меркулов не одобрял мое намерение и просил своего шефа Сатанеску устроить меня рабочим на мельницу. Сатанеску не возражал, но, придя в лагерь, он внимательно оглядел меня, как покупатель, торгующий на рынке лошадь.
Вечером отказал Павлу в устройстве меня на мельницу. Он сказал: «Этот человек не внушает доверия». «Ему не понравилась моя морда», – подумал я, пока работал на кухне. Я заменял увезенных еще до меня неизвестно куда Ахмета и Мухаммеда. Обер коха Хайруллина Галимбая все звали Гришкой. Я тоже решил называть его так. Его брата Изъята звали Яшкой.
Первые дни работы Гришка на меня кричал, ругался. Как я ни старался угодить ему, ничего не нравилось. Он всюду находил причины. После очередной ругани я пожаловался Яшке, который работал вместе со мной, что на кухне работать невозможно. Или жаловаться коменданту Кельбаху, или просто избить Гришку при случае.
Яшка, добродушный здоровяк с азиатским разрезом глаз, улыбнулся кривой улыбкой и спросил: «Справишься?» Я утвердительно мотнул головой. Тогда Яшка сказал: «Чтобы тебе не убедиться в обратном, давай померяемся с тобой силами. Гришка силен и мало уступает мне».
