Я понял, что он куда-то нас посылает, поэтому спросил по-немецки: «Куда мы поедем, господин комендант?» Он посмотрел на меня с недоумением, как будто увидел в первый раз. «Откуда вы знаете немецкий?» Я сказал, что учил в школе и жил в городе Славгороде на квартире у немца. Мы с Яшкой влезли в кузов автомашины. Полуторка, тарахтя, развернулась, и мы поехали.
Я обрадовался, что едем одни, но из комендатуры вышел помощник коменданта Шнейдер, тоже влез в кузов. Мне показал на кабину, пробормотал по-немецки: «Хотя ты и свинья, но и машина-то русская, садись в кабину. Я не переношу газа».
Я молниеносно с молодым задором вскочил в кабину. Здоровяк шофер добродушной улыбкой встретил меня. Я приветствовал его по-немецки, он ответил мне что-то по-французски.
Машина медленно тронулась с места, затем набрала скорость, громыхая по неровному булыжнику. Выскочили на шоссе Шимск-Новгород.
Шофер глубоко всеми легкими вздохнул и на чисто русском языке спросил меня: «Откуда будешь?» Я ему ответил: «Кировский, а по-старому – вятский». Он улыбнулся и протяжно произнес: «О-о, эту губернию я представляю. Я тоже русский, только в России не жил 25 лет – это четверть условного писаного века, а людского – почти полвека. «Эмигрировал?» – переспросил я. Он посмотрел на меня озорными серыми глазами: «Об этом после».
Двадцать пять километров – расстояние до Новгорода – с изрядной скоростью ехали целый час. Шофер расспрашивал меня о положении наших на фронте, о чем говорит наш народ, армия. Я отвечал ему, что в армии настроение хорошее. «А про народ не знаю, в тылу не был. Воевал с начала войны и все время на переднем крае. Немцы нам давали прикурить, но и мы им не уступали». На его прямые вопросы я отвечал уклончиво, так как он мне казался предателем, эмигрантом, бежавшим от заслуженного наказания из России.
В Новгороде мы получили хлеб. Тщательно считал отпускавший немец, громко называя счет каждой буханки, еще тщательнее считал Шнейдер, записывая каждый десяток. Когда хлеб был весь пересчитан, оба немца отправились оформлять бумаги. Шофер махнул нам с Яшкой рукой, и мы вошли на склад. Взяли все по четыре буханки и положили за спинку сидения в кабину. Через несколько минут вышел Шнейдер. Я сел в кузов, а Яшка в кабину. Ганс Шнейдер недружелюбно посмотрел на меня и отвернулся. Он, по-видимому, думал, что я буду попрошайничать.
Машина, тарахтя, неслась по разрушенному городу, а затем выскочила за крепостной вал и, фырча, бежала по шоссе. Шнейдер докуривал вторую сигарету. Как бросать окурок, глаза косил на меня и плавно опускал его за борт кузова. Я делал вид, что не обращаю на него никакого внимания. Тогда он взял буханку хлеба, понюхал ее и сказал: «Хороший хлеб». Я ему ответил, подбирая нужные немецкие слова: «Хлеб для человека был и всегда будет хорош!» «О, вы понимаете немецкий». Я ответил, что плохо, но понимаю. «Ты есть офицер», – наставив указательный палец в мою грудь, сказал он. «Сержант», – ответил я. Он что-то начал горячо, с азартом говорить, переходя на чистый баварский диалект, но я его почти не понимал. После каждой его фразы говорил: «Да».
За дорогу он выкурил пять сигарет и ни одного окурка не предложил докурить. Не предложил и куска хлеба.
Хлеб разгрузили, его снова тщательно считали Кельбах и Шнейдер и, сосчитав весь, сказали: «Гут». Шофер дал нам по буханке и сказал, что по второй отдаст при первой возможности, а пока хватит.
Войдя на территорию лагеря, в бараке добродушной улыбкой меня встретил человек среднего роста, плечистый, с внушительным туловищем и короткими ногами. Ноги его от голода пухли, и поэтому он с трудом передвигался. Он воевал тоже во 2 ударной, и с Новгорода нас гнали в одном строю. Я его знал еще в Новгороде. Он как опытный человек давал умные советы. Звали его Егор. В лагере называют больше по имени, а если имена встречаются одинаковые, то придумывают кличку, реже зовут по фамилии. Во всем лагере он был один, и его все знали.
Егор отличался более крупной головой, на которой была неопределенного цвета растительность, что-то среднее между рыжей и русой. Голова его как-то уверенно держалась на широких плечах и короткой шее. Глаза были глубоко посажены под выдавшийся вперед широкий лоб, откуда искрились особой голубизной. Прямой широкий нос среднего размера, скуластое широкое лицо с выпуклым высоким лбом напоминали изображение луны на детских рисунках, грубой формы. Многие говорили, что он политработник, кое-кто заверял, что особняк. Но никто не знал ни его фамилии, ни настоящего имени, ни воинской профессии. Людей располагать он к себе мог. В лагере все военнопленные, кроме провокаторов, относились к нему с уважением.
