Он принес палку из поленницы дров. Мы сели за кухонную печь, взяв палку двумя руками, уперлись ступнями, ноги в ноги. Начали тянуться. Яшка меня перетянул. Я понял, что вес Яшки значительно больше моего, но сдаваться – значит уходить с кухни. «Давай еще раз», – сказал я. «Давай», – согласился Яшка. Сильным рывком я поставил его на ноги. В это время в кухонный сарай вошел Гришка с переводчиком Юзефом Выхосом. Гришка, обзывая меня нецензурными словами, шел на меня с намерением применить физическую силу. Я встал и приготовился дать отпор. Яшка по-татарски на него громко закричал, затем о чем-то громко и долго говорили. Юзеф Выхос внимательно осматривал меня с ног до головы. Я тоже внимательно изучал его лицо и все тело. Это был коренастый, выше среднего роста мужчина, именующий себя белорусом, с аккуратно подстриженными черными усиками, темно-серыми глазами, темной, почти черной с рыжеватым оттенком растительностью на голове, продолговатым лицом, прямым носом и большим чуть выпуклым, но красивым лбом.
Он первый мягким приятным тенором сказал: «Ну что мы уставились друг на друга так недружелюбно?» Я ответил, что не знаю. Он подошел ко мне, хлопнул меня по плечу и проговорил: «Как видно, неплохой ты парень». Гришка тоже смотрел на меня более дружелюбно, в его глазах ненависти не стало.
«Какой же ты трус и подхалим», – подумал я. Гришка впервые сказал мне без ругани, не повышая голоса: «Что, парень, с Яшкой придумал мериться силами, но учти, он сильнее тебя».
Используя момент, Яшка предложил: «А вы померяйтесь силами». Я согласился, и мы стали тягаться с Гришкой. Я перетянул его пять раз. Он встал, уже добродушно улыбаясь, сказал: «На земле я тебя вижу невзрачным, правда, высоким, но худым человеком. В чем же твоя сила?» За меня ответил Яшка: «Ему сама земля помогает».
Гришка и Юзеф Выхос ушли, я спросил Яшку: «Что ты ему говорил?» «Я ему высказал все, – ответил Яшка. – Что если он так себя будет вести, то получит заслуженное возмездие. Сказал, пусть не забывает, что живет в одном лагере, в одном бараке вместе со всеми военнопленными. Немцы ему не защитники. А еще сказал про тебя, что не дай бог, если ты пожалуешься на него немецкому коменданту, а по-немецки ты можешь говорить, то вряд ли он удержится в поварах. Отправят тогда нас с ним, куда отправили наших друзей Ахмета и Мухаммеда».
После этого разговора и мерения силами отношение Гришки ко мне резко изменилось. Он начал со мной заигрывать. Стал доверять не только кипятить травяной отвар на завтрак, а даже варить похлебку.
Несмотря на скудное и однообразное питание, военнопленным на кухне предоставлялась возможность есть досыта хорошие продукты. Военнопленных кормили два раза в день. Утром – навар из немецкой травы с запахом хмеля, кусок хлеба в 250 грамм и ложка повидла. Обед готовился к 5 часам вечера – суп из неочищенной картошки с протухшей соленой кониной. Каждое утро мы с Яшкой приносили кусочки хлеба для военнопленных из маленького домика в 200 метрах от лагеря, где жил комендант и его помощник. Хлеб резала на пайки русская женщина лет 28-30, симпатичная. Жила она тоже в этом же домике, служившем квартирами и складом. Звали ее Тамара. Комендант Кельбах доверял ей резку хлеба и отпуск всех продуктов на кухню. Получали в основном 2-3 килограмма муки для супа и редко вместо муки – крупу.
При наших ежедневных встречах в 7 часов утра для получения продуктов на сутки она возмущалась бесчеловечностью немцев, огорчалась жизнью людей в лагере. Слышались только охи да вздохи. Воспользовавшись отсутствием коменданта Кельбаха и его помощника Шнейдера, так как при отпуске продуктов, как правило, один из них присутствовал, я спросил Тамару: «Почему ты живешь вместе с лагерным начальством, комендантом и его помощником?» От моего внезапного вопроса она, краснея, смущенно ответила: «Что мне осталось делать? Они заняли мой дом под склад и комендатуру, уходить из дома – значит умереть с голоду. Здесь я сыта». Я понял, что мой вопрос был неуместный, поэтому больше ни о чем не спросил.
По дороге в лагерь мне Яшка дополнил про нее: «Муж ее ушел в армию в начале войны. Она не знает, жив ли он. Детей у них не было. Со всеми комендантами она уживается. Немцы тоже любят симпатичных женщин», – проговорил с вздохом Яшка. «В тех двухэтажных домах, – он показал рукой на три двухэтажных деревянных дома, которые находились в 300 метрах от лагеря, – живут семейные женщины с детьми, мужья на фронте, а они почти все беременны. Вот скоро родятся потомки немецких фашистов, испанских головорезов, австрийских мадьяр и трусливых румын».
Хлеб для военнопленных привозили из Новгорода. К лагерю после угона военнопленных на работу подкатила полуторка Горьковского автозавода. На кухню пришел сам Кельбах, показал пальцем на меня и Яшку. Закричал писклявым голосом: «Русь, вайда, вайда».
