Томилин Иван из Архангельской области, здоровяк, при росте 1,75 метра с метровой шириной плеч, обросший темно-русой бородой, походил на матерого медведя. Хайруллин Изъят – пропорционально сложенный, ростом не уступающий ни одному норвежцу. Испанцы щупали их мускулы, измеряли рост, как будто хотели купить, и восхищались их фигурой. Разговор с нами шел на испанском и русском языках. Они знали "понимаю" и "не понимаю". Мы знали "компоренто" и "не компоренто".
Появились немцы, по-видимому, патрули. Один из них, высокий тощий с посиневшим носом, подошел к нам и на ломаном языке, вперемежку употребляя несколько русских слов с большинством немецких, спросил: «Кто вы есть?» Я ответил по-немецки, что мы военнопленные из лагеря, который расположен в 20 километрах отсюда. Приехали за хлебом. Конвоир куда-то ушел, а шофер, я показал пальцем в сторону, где его мы оставили. Немец качнул головой в знак, что верит, и сказал: «Гут». Но немцы подходили поодиночке и группами, и вокруг нас появился круг, состоявший из нескольких десятков испанцев и немцев.
Один немец-эсэсовец, атлетически сложенный, предложил Ивану Томилину побороться. Я перевел слова эсэсовца. Иван смерил его взглядом и сказал: «Не буду». «Попробуй, Иван, – сказал я, – ты ничего не теряешь». «Но я никогда в жизни не боролся», – возразил Томилин. Яшка тоже советовал принять вызов. Иван еще раз смерил немца взглядом и подошел к нему. Он в знак согласия подал немцу руку, но тот по ней ударил, прорычав под общий смех присутствующих: «Русская свинья, как ты смеешь подавать руку победителю-арийцу». Испанцы поняли намерение Ивана, но не поняли слов немца, зааплодировали. Окружающие немцы захохотали. Немец подскочил к Ивану, как сорвавшийся с цепи пес, схватил его за руки и подставил ногу, намереваясь с силой толкнуть и бросить на землю. Томилин стоял, как глубоко вкопанный столб, и в недоумении смотрел на разъяренного противника. Затем схватил его за руки у предплечья, поднял на полную длину своих рук и отбросил от себя со страшной силой. Немец, как подбитый зверь, упал на землю. Испанцы и немцы зааплодировали Ивану. Побитый немец медленно поднялся на ноги, вытащил из кармана парабеллум и выстрелил в противника. Вовремя подоспевший юркий небольшого роста испанец ударил немца по руке. Пуля прошла над головой Томилина, зацепив пилотку. Немец сделал еще попытку выстрелить, но его плотным кольцом окружили испанцы.
На шум прибежал наш шофер. Он говорил с немцами и испанцами. Немцы его начали оскорблять, называя глупым французом, требовали отвести всех нас троих в комендатуру или немецкий штаб, где нас ждала расправа. Появились два немецких офицера и один испанский.
На наше счастье следом за ними пришел наш конвоир. Он был сильно пьян. Спор между немцами и испанцами разгорался. Конвоир причины спора не знал, но ему, по-видимому, подсказало чутье, что спорят из-за нас. Он поприветствовал офицеров, а затем сказал, что он за нас отвечает головой, так как должен сдать коменданту лагеря. «Если они вам нужны, поедемте в лагерь, и комендант вам их с удовольствием отдаст, потому что этих свиней у нас еще, слава богу, хватает».
Невдалеке от нас упал тяжелый артснаряд, разорвался, осколки с воем пронеслись над головами. Немцы и испанцы, как по команде, легли. Мы все четверо стояли и в душе радовались, пусть летели бы на нас тысячи снарядов, пусть и мы бы погибли, но и немцы тоже несдобровали бы. Следом полетели десятки снарядов, но не на нас, а перенося огонь на станцию, на немецкие склады. Немцы и испанцы разбежались в разные стороны.
Наш конвоир спешил, нервничал, кричал, но машина как назло не заводилась. Мы трое по очереди крутили заводной ручкой. Мотор был мертв, даже не делал ни одной схватки на завод. Конвоир подошел к Петру Мирошникову и, злобно сплюнув, выругался: «Эх, ты, мосье, большой, а дурак. Проверь зажигание».
Я открыл капот, проверил – искра была. Накачал ручным насосом в карбюратор бензина, так как он был пуст, и первым же рывком заводной ручки завел мотор, он затарахтел, пуская клубы черного дыма из выхлопной трубы. Мы без всякой команды сели и медленно поехали. Я снова сидел в кабине.
Мирошников по дороге передал мне наш русский семизарядный наган и две пачки патронов. Сказал: «Живо бери, в лагере припрячь – пригодится. Немцы скоро побегут. Сегодня я слышал очень интересный разговор в скандале между немцами и испанцами из-за этого дурака Ивана».
Я возразил: «Причем тут Иван?» «Да что он, с ума сошел, разве можно бороться с рьяными фашистами, считающими себя победителями всего мира. Вы знаете, чем бы это могло кончиться для всех вас?» «Предполагаю», – сказал я. «Нет, друг, здесь без всякого предположения перестреляли бы всех и на этом конец. Никого бы не стала даже интересовать смерть всех трех пленных и одного француза-шофера».
