Молодая французская аристократия ненавидела русских эмигрантов и повсюду ущемляла все права на частную собственность. Наступало полное разорение. В конце 1924 года Петр Мирошников переехал в Англию, где прожил два года, схоронил мать. В 1926 году он переехал с дядей в Америку, американская свобода и чрезмерная вольность ему не понравились. Как он выражался, из него там мог быть хороший бандит, стоявший с обрезом на большой дороге. Он побывал во всех штатах, уехал в Китай, затем в Индокитай, Индию, где заболел тропической малярией. По совету врачей в 1930 году снова переехал в Европу. Сначала в Испанию, затем в Италию и Германию, повсюду встречал холодный прием и почти ненависть к русским. В 1934 году переехал в Чехословакию, а в 1935-м – в Югославию, где русские ни в каких правах не ущемлялись, при принятии подданства были равными гражданами страны. В Югославии снова началась торговля. Боясь вторжения немцев в страну и полного разорения, в 1937 году переехал во Францию, где купил автомашину и стал шофером такси. При взятии немцами Парижа машину у него отобрали. Немцы устроили работать слесарем в гараже при воинской части. В 1941 году перед Новым годом немецкое командование перебросило воинскую часть на Восточный фронт. На Петра Мирошникова надели форму немецкого солдата и привезли в Россию, но оружие не доверили, боясь, что убежит к русским.
Выдавал он себя за француза. Немцы звали его мосье, а чаще – комси-комса. Он мне говорил: «При первой возможности перешел бы к русским, но боюсь, что за мое прошлое и происхождение сочтут меня за шпиона и провокатора. Без суда и следствия могут расстрелять».
Действительно, положение его было безвыходным. Работать на немцев он не хотел. По его словам, он был готов совершить подвиг во имя победы русского народа. В то же время он знал железные сталинские законы. Знал, что много людей без суда и следствия уничтожено по указаниям Берии за лживые подозрения доносчиков разных мастей.
На это я не мог ему дать исчерпывающего ответа. Я знал, что расправы учиняются над людьми, побывавшими в окружении, бежавшими из плена, то есть над людьми, преданными душой и сердцем партии, Родине.
Своим людям не верили, могли ли поверить эмигранту – ясно, что нет. Об этом он и сам прекрасно знал. Поэтому он больше искал связей с лагерем, через побеги военнопленных он мог иметь связь с партизанами. Он предлагал мне организовать большую группу более надежных военнопленных для побега, которая будет обеспечена оружием и всем необходимым на первое время. Я ответил ему: «Попробую и посоветуюсь с товарищами». Об этом я рассказал Павлу Меркулову и Егору. Они почему-то считали Мирошникова провокатором и советовали мне держать с ним ухо востро.
При очередной поездке в Новгород за продуктами шофер еще издали крикнул мне по-немецки: «Иди сюда». Я подошел к нему, он посадил меня в кабину, когда тронулись, сказал: «Все-таки немцы войну проиграли. Вместо Москвы, где им дали по-русски и по заслугам, они сейчас ударились на Волгу, чтобы лишить русских основной речной магистрали и, главным образом, нефти. Хотя они во главе с Гитлером в победе еще уверены, но Волги им не видать, как ишаку своих ушей, русская армия окрепла, главное командование опомнилось от паники, промышленность поставили на военные рельсы. Сейчас русские мужики обойдутся без помощи Америки. Мне один немец-офицер говорил, что по сравнению с декабрем 1941 года мощь русской армии возросла не в один десяток раз, и он сомневается в непобедимости немецкой армии».
Приехали в Новгород. В полдень стояла 30-градусная жара. До пояса раздетые испанские солдаты передвигались группами и одиночками по сожженному и разрушенному городу. Немецкие солдаты и офицеры напыщенно ходили одетые по форме. Пьяный наш конвоир отправился в поисках шнапса, оставив нас на попечение шофера. Шоферу он пригрозил, что за каждого из нас тот отвечает головой. Мы трое были предоставлены сами себе. Ходить одним было опасно, так как могли в любую минуту задержать немцы, поэтому попросили Мирошникова сопровождать нас. Решили пройтись по чудом уцелевшей от пожара целой улице деревянных домиков. Заглянули в первые три дома, набрали художественной литературы, сочинений Горького, Толстого, Гоголя, Тургенева и так далее. Я нашел десять ученических тетрадей. Мы несли в руках по большой стопке книг и не спеша направлялись к автомашине. Шофер от нас отстал. Он встретил знакомого француза. У автомашины нас окружили испанцы. Они что-то нас спрашивали, но мы их не понимали. Обменивались мимикой, показывали на пальцах, применяли азбуку глухонемых, но разговор никак не клеился.
