– Спасибо, – кивнул Александр и утонул в объятиях викинга. Он не понял ни слова, но жесты были выразительнее слов. Викинг нахваливал рост и телосложение потомка, жалея только, что тот худоват.
Это все готово было затянуться надолго, но разговоры и вопросы оборвались, едва порог переступила Марья. Наступило гробовое молчание, но тишина настала далеко не сразу, воины были заняты расшаркиванием, поклонами и всяческими выражениями почтения к госпоже. Она строго посмотрела на всех собравшихся, и обратилась к ним с цветастой речью, переведя каждому на его родной язык. Речь сводилась к тому, что все молодцы, всем по конфетке, и они могут быть свободны. Опять потянулась церемония, теперь уже прощания, и каждый норовил вставить напутствия и пожелания. Переводчиком выступала уже Марья, и Александр был ей за это благодарен, так как под ее взглядом красноречие предков сводилось к минимуму. Всего полчаса, и последним остался запорожский казак, молча ухмыльнувшийся в усы и сердечно обнявшийся со Свечкиным, чтобы выйти за порог и мгновенно исчезнуть в свежести лунной ночи.
– Спасибо тебе, любимая, – обнял Марью Александр и страстно поцеловал. Дядя и племянник в это время делали вид, будто их резко заинтересовала причудливая роспись потеков на стенах.
– Рада была помочь, любимый, – прошептала она, но в голосе чувствовалась нестерпимая печаль.
– Что случилось? – Свечкин уловил ее горечь.
– Мы не можем быть вместе, родной. Не перебивай меня, дай я объясню. Мне нельзя любить, я забываю о своем предназначении, о том, кто я есть. Я меняюсь, оттаиваю, слабею от своих чувств. Ты был столько лет военным, ты прекрасно знаешь, что такое долг. Не смотря ни на что выполнить свою задачу. Вот и я… – она не договорила, горячие слезы застилали глаза.
Он и сам не выдержал. Чувство было таким, будто сердце больше не бьется. Холод, пустота и одновременная тяжесть, ком в горле и лихорадочность мыслей сводили с ума. Не хотелось верить, что все может прекратиться вот так, в одночасье, едва начавшись.
– Ты… я буду вечно любить тебя. Знай это. Я понимаю. Я все понимаю. На самом деле, – Александру было очень тяжело говорить, но она понимала каждое его слово.
– Я тоже… вечно…
Он еле услышал эти слова, но они обожгли пламенем.
– Несправедливо… ты заслужила счастье. Ты хорошая. Не верь всему, что я когда-то сказал о тебе.
– Мне нельзя быть хорошей. В этом вся проблема. Мне нужно быть справедливой, не более того, – но его слова согрели Марью, хоть немного смягчив боль.
Они стояли так еще долгое время, обнявшись, то целуясь, то судорожно прижимаясь, друг к другу, будто в поисках тепла. И никто не знал, что сказать на прощание, как выразить всю бездну боли, как рассказать о своих чувствах, как приободрить, какая фраза должна прозвучать так, чтобы запомнилась навсегда. Никто ничего не знал. Только эмоции, миллион разных чувств переполнял их, и все они, даже самые светлые в другой момент, сейчас были чернее сажи.
– Долгое прощание, – лишние слезы, – прошептала она, пряча лицо на его груди. – Я могу так стоять всегда. И ты тоже. Тебе нужно идти.
– Ты прочитала мои мысли? Ты знаешь, что будет? – холодная решимость его слов разбилась о ее спокойные слова.
– Не получится. Ты же знаешь, – она посмотрела в глаза. – Я не приму тебя раньше времени.
– Даже это нельзя…
– Саша. Ты будешь счастлив, поверь мне. Я знаю, о чем говорю. Иди любимый. Стой, – она сначала оттолкнула его, но сразу же притянула к себе, нежно поцеловала и расслабила руки. – Теперь иди… А я скрою следы…
– Прощай, сердце мое… – прошептал он, через силу разжимая свою хватку. Обреченность заменила все остальное. Удержать силой бесполезно, повлиять на решение тоже, тем более что он понимал правоту ее слов. – Я не забуду…
– До встречи… – она отвела взгляд, опустив голову, и когда он медленно пошел в сторону, словно оживший мертвец, путая ноги и шатаясь, тихо-тихо произнесла: – Еще как забудешь.
