В голове возникла мысль: куда же теперь идти? И что делать? Ефим поглядел на арку из стволов, и ему подумалось, что это дверь. Откуда пришла эта мысль? Он и сам не знал. Что ж, раз дверь, он войдет. Хуже все равно уже не будет. Он не стал закрывать глаза, не стал озираться, а смело шагнул вперед. И застыл за порогом, осматриваясь по сторонам. Было на что посмотреть. Холод, чертовски пронизывающий холод, царил повсеместно. Первое, что бросилось в глаза, это свет. Точь-в-точь сумерки, когда солнце уже зашло, так, что не видно даже лучей на краешке неба, но темнота совсем не полная, скорее что-то похожее на полумрак. Казак мог различить все предметы, и видел довольно далеко, но дня там уже не было, как не было и тени солнечного света. Не пели птицы, не скрипели деревья, хотя и раскачивали своими кронами от то и дело, несильно налетающих, и поднимающих рябь на реке порывов ветра. Вся природа напоминала Ефиму осень, ноябрь месяц. Время года вроде бы и не отличалось от осени, что властвовала в оставленном лесу, но все здесь было другим, хотя и казалось схожим на первый взгляд. Сухая, не родящая земля, покрытая пожухлой, желтоватой травой, и попадающимися иногда островками опавших листьев, никогда не согревалась солнцем, и отличалась серовато-песочным, не виданным до этого оттенком. Горе виделось во всем, к чему прикасался взгляд казака. Черные деревья, среди которых не мелькали ни белки, ни птахи, обросли зеленовато-бурым мхом, свисающим с веток, как лохмотья смертельно больного нищего. Легкий дымчатый туман стелился по-над землей, скрывая кочки и ложбинки ровным белесым ковром.
Мостик, на который ступила нога Ефима, был недлинным, основательным и широким, сколоченным из ошкуренных осиновых плах. Ровный настил моста скрывал под собой реку, а не тот ручеек, который казался поначалу. Река завораживала и пугала одновременно. Не широкая, всего метров двенадцать, протекающая между двух обрывистых, невысоких берегов, она отличалась медленным, но заметным течением, изобличающим скрытую под водой глубину. Да и вода ли текла в реке? Ефим подумал, что нет. Судя по цвету и теплому запаху, это была кровь. Не совсем обычная, темнейшая, черно-красная, но кровь. Мост выводил на другую сторону, которая утопала в зарослях калины. Теперь казак понял, куда попал, и почему в сказах старины река нарывалась Рябиновка, а мост Калиновым. Калина низко склоняла свои ветки, поклоняясь страннику, смиренно жалуясь на свою жизнь, и рассекала черный лес то тут, то там возникающими в сумерках неровными, рублеными ранами кустов. Мрачная картина довершалась стоящей на берегу старой, срубленной из толстых бревен избушкой, которая вросла в землю и немного покосилась. Узкое окно, в полуметре от уровня почвы, не подавало признаков жизни. Мох облепил это строение, почерневшее от времени, и оставил нетронутым только низкое крыльцо, выходящее на дорогу.
На крыльце стояла сгорбленная фигура невысокого худенького старика, которого, казалось, может опрокинуть налетевший чуть более сильный, чем обычно порыв ветра. Опирался старик на посох – суковатую палку, рукояткой которой служила вырезанная голова волка. Длинные белые одежды, кристально чистые, напоминающие то ли мантию, то ли рясу, скрывали все тело, оставляя открытыми только загнутые носки сафьяновых, красных сапог. Не смотря на расстояние, Ефим рассмотрел черты лица. Синие, глубокие, холодные глаза глубоко запали в глазницы. Их окружали косматые седые брови. По всему лицу трещинами расходились глубокие морщины. Длинный нос, как клюв, ниже которого спрятались тонкие губы широкого рта и раздвоенный волевой подбородок довершали портрет. Рот оскалился в улыбке, обнажив белые, ровные и острые зубы челюстей, с длинными клыками, которым могла позавидовать любая собака.
– Остановись, – раздался сзади хриплый голос.
От неожиданности Ефим подпрыгнул в воздух, испугавшись, но быстро справился с собой. Он повернул голову на голос и увидел позади себя усатого мужчину с длинным оселедцем, одетого в красные шелковые шаровары и черную суконную свитку, из-под которой выбивалась широкая белая льняная рубаха.
– Дядя Грицко! – голос Ефима прозвучал шепотом. Он стоял и не верил своим глазам. – Но ты же умер.
– И ты тоже, – мужчина заключил Ефима в крепкие объятия.
– Ты как-то моложе выглядишь, чем когда я хоронил тебя.
– Моложе. Здесь все по-другому. И время по-другому течет.
– Мы на том свете? – Ефима передернуло.
– Это Навь, мир мертвых, – дядя Грицко нахмурился и поежился от холодного ветра.
– Я представлял себе все другим. Где серафимы или пламя?
– Здесь этого никогда не будет. Навь – мир некрещеных…
– Но и ты, и я крещенные! – удивлению казака не было предела.
– Потому и я, и ты в этом мире гости. Но я дальше моста не пойду, нельзя. А тебе предстоит путь к Алатырь-камню.
– Зачем?
– Она просила меня прийти к тебе и помочь советом.
– Марья? – у Ефима от радости сперло дыхание.
